ВОСПОМИНАНИЯ А.Г. ДОСТОЕВСКОЙ
[Вступительная статья, подготовка текста, примечания И.С.Андриановой и Б.Н.Тихомирова] — М.: ООО ≪БОСЛЕН≫, 2015. — 768 с., илл.
Стр. 218

1867 Женева

Вначале мы мечтали с мужем поехать из Бадена в Париж или пробраться в Италию, но, рассчитав имевшиеся средства, положили основаться на время в Женеве, рассчитывая, когда поправятся обстоятельства, переселиться на юг. По дороге в Женеву мы остановились на сутки в Базеле, с целью в тамошнем музее посмотреть картину, о которой муж от кого-то слышал. Эта картина, принадлежащая кисти Ганса Гольбейна (Hans Holbeіn)1, изображает Иисуса Христа, вынесшего нечеловеческие истязания, уже снятого со креста и предавшегося тлению.

Примечание:

1 Имеется в виду картина крупнейшего художника Северного Возрождения Ганса Гольбейна Младшего (Holbein, ок. 1497 — 1543) «Мертвый Христос» или «Христос в гробнице»(«DasLeichnamChristiimGrabe», 1521). Высказывалось мнение, что Достоевский читал об этой картине в «Письмах русского путешественника» (1791–1793) М.Н.Карамзина. Это нельзя исключать, но характер описания прогулки Достоевских по Базелю в стенографическом дневнике не подтверждает, что целью остановки в этом городе была именно кар тина Г.Гольбейна.


Стр. 234-240

VI

К осени нам стало ясно, что необходимо во что бы то ни стало изменить наше тяжелое настроение, и в начале сентября мы решили переехать в Италию и на первый случай поселиться в Милане. Ближайший перевал был через горы Sіmplon. Мы сделали его частью пешком, идя с мужем рядом с поднимавшимся в гору громадным дилижансом, опережая его, поднимаясь по тропинкам и сбирая по дороге горные цветы. Спускались мы в сторону Италии уже в кабриолете. Запомнила смешной случай: в местечке Domo d'Ossola я пошла покупать фрукты и испытать свое за лето приобретенное знание итальянского языка. Заметив, что Федор Михайлович зашел в какой-то магазин, и думая помочь ему в разговоре, я поспешила к нему. Оказалось, что, желая чем-нибудь меня порадовать, он приценивался к какой-то видневшейся в витрине цепочке. Торговец, принявший нас за «знатных иностранцев», заломил за цепочку три тысячи франков, уверяя, что она относится чуть ли <не> ко временам Веспасиана. Несоответствие запрошенной цены с имеющимися в нашем распоряжении суммами заставило Федора Михайловича улыбнуться, и это было чуть ли не первое веселое его впечатление со времени нашей потери.

Перемена обстановки, дорожные впечатления, новые люди (ломбардцы-крестьяне, по мнению Федора Михайловича, с виду очень похожи на русских крестьян) — все это повлияло на настроение Федора Михайловича, и первые дни пребывания в Милане он был чрезвычайно оживлен: водил меня осматривать знаменитый Миланский собор, Il Duomo, составлявший для него всегда предмет искреннего и глубокого восхищения. Федор Михайлович жалел только о том, что площадь пред собором близко застроена домами (теперь площадь значительно расширена), и говорил, что архитектура Il Duomo таким образом теряет в своей величественности. В один ясный день мы с мужем даже взбирались на кровлю собора, чтобы бросить взгляд на окрестности и лучше рассмотреть украшающие его статуи.

Поселились мы близ Corso, в такой узенькой улице, что соседи могли переговариваться из окна в окно.

Я начала радоваться оживленному настроению мужа, но, к моему горю, оно продолжалось недолго, и он опять затосковал. Одно, чтo несколько рассеивало Федора Михайловича — это его переписка с А.Н. Майковым и Н.Н.Страховым. Последний сообщил нам о возникновении нового журнала «Заря», издаваемого В.В. Кашпиревым. Федор Михайлович заинтересовался, главное, тем, что во главе редакции станет Н.Н.Страхов, бывший сотрудник «Времени» и «Эпохи», и что, благодаря этому, как писал мой муж: «Итак, наше направление и наша общая работа не умерла.

„Время" и „Эпоха" все-таки принесли плоды, и новое дело нашлось вынужденным начать с того, на чем мы остановились. Это слишком отрадно». Федор Михайлович, вполне сочувствуя возникающему журналу, интересовался как сотрудниками, так и статьями, ими доставленными (особенно Н.Я.Данилевским, написавшим капитальное произведение «Россия и Европа» и которого мой муж знал еще в юности ярым последователем учения Фурье).

Страхов усиленно приглашал моего мужа быть сотрудником «Зари». Федор Михайлович на это с удовольствием соглашался, но лишь тогда, когда окончит роман «Идиот», который так трудно ему давался и которым он был очень недоволен. Федор Михайлович уверял, что никогда у него не было ни одной поэтической мысли лучше и богаче, чем идея, которая выяснилась в романе, и что и десятой доли не выразил он из того, что хотел в нем выразить.

Осень 1868 года в Милане была дождливая и холодная, и делать большие прогулки (чтo так любил мой муж) было невозможно. В тамошних читальнях не имелось русских газет и книг, и Федор Михайлович очень скучал, оставаясь без газетных известий с родины. Вследствие этого, прожив два месяца в Милане, мы решили переехать на зиму во Флоренцию. Федор Михайлович когда-то бывал там, и у него остались о городе хорошие воспоминания, главным образом о художественных сокровищах Флоренции. Таким образом, в конце ноября 1868 года мы перебрались в тогдашнюю столицу Италии и поселились вблизи Palazzo Pіttі. Перемена места опять повлияла благоприятно на моего мужа, и мы стали вместе осматривать церкви, музеи и дворцы. Помню, как Федор Михайлович приходил в восхищение от Cattedrale, церкви Santa Marіa del fіore и от небольшой капеллы del Battіstero, в которой обычно крестят младенцев. Бронзовые двери Battіstero (особенно detta del Paradiso), работы знаменитого Ghiberti1, очаровали Федора Михайловича, и он, часто проходя мимо капеллы, всегда останавливался и рассматривал их. Муж уверял меня, что если ему случится разбогатеть, то он непременно купит фотографии этих дверей, если возможно в натуральную их величину, и повесит у себя в кабинете, чтобы на них любоваться.

Часто мы с мужем бывали в Palazzo Pitti, и он приходил в восторг от картины Рафаэля «Madonna della Sedia»2. Другая картина того же художника «S.Giovan Battіsta nel deserto» («Иоанн Креститель в пустыне»)3, находящаяся в галерее Uffi zi, тоже приводила в восхищение Федора Михайловича, и он всегда долго стоял перед нею. Посетив картинную галерею, он непременно шел смотреть в том же здании статую Venere de Medіcі (Венеру Медицийскую)4, работы знаменитого греческого скульптора Клеомена. Эту статую мой муж признавал гениальным произведением.

Во Флоренции, к нашей большой радости, нашлась отличная библиотека и читальня с двумя русскими газетами5, и мой муж ежедневно заходил туда почитать после обеда. Из книг же взял себе на дом и читал всю зиму сочинения Вольтера и Дидро на французском языке, которым он свободно владел.

Наступивший 1869 год принес нам счастье: мы вскоре убедились, что Господь благословил наш брак, и мы можем вновь надеяться иметь ребенка. Радость наша была безмерна, и мой дорогой муж стал обо мне заботиться столь же внимательно, как и в первую мою беременность.

Его забота дошла до того, что, прочитав присланные Н.Н.Страховым томы только что вышедшего романа графа Л.Толстого «Война и мир», спрятал от меня ту часть романа, в которой так художественно описана смерть от родов жены князя Андрея Болконского7. Федор Михайлович опасался, что картина смерти произведет на меня сильное и тягостное впечатление. Я всюду искала пропавшего тома и даже бранила мужа, что он затерял интересную книгу. Он всячески оправдывался и уверял, что книга найдется, но дал мне ее только тогда, когда ожидаемое событие уже совершилось. В ожидании рождения ребенка Федор Михайлович писал в письме к Н.Н.Страхову:

«Жду с волнением и страхом, и с надеждою, и с робостию»8.

Мы оба хотели иметь девочку, и так как уже пламенно любили ее в наших мечтах, то заранее дали ей имя Любовь, имя, которого не было ни в моей, ни в семье мужа.

Мне предписано было доктором много гулять, и мы каждый день ходили с Федором Михайловичем в Gіardіno Bobolі (сад, окружающий дворец Питти), где, несмотря на январь, цвели розы. Здесь мы грелись на солнышке и мечтали о нашем будущем счастье.

В 1869 году, как и раньше, наши денежные обстоятельства были очень плохи, и нам приходилось нуждаться. За роман «Идиот» Федор Михайлович получал по полтораста рублей за лист, чтo составило около семи тысяч.Но из них три тысячи были взяты для нашей свадьбы и пред отъездом за границу. А из остальных четырех тысяч приходилось платить проценты за заложенные в Петербурге вещи и часто помогать пасынку и семье умершего брата, так что на нашу долю оставалось сравнительно немного. Но нашу сравнительную бедность мы сносили не только безропотно, но иногда с беспечностью. Федор Михайлович называл себя мистером Микобером, а меня — мистрисс Микобер9. Мы жили с мужем душа в душу, а теперь, при появившейся надежде на новое счастье, все было бы прекрасно, но тут грозила другая беда: за два истекших года Федор Михайлович отвык от России и стал этим очень тяготиться. В письме к С.А.Хмыровой от 8 марта 1869 года, сообщая ей о своем будущем романе «Атеизм», <он> пишет: «...писать его здесь я не могу; для этого мне нужно быть в России непременно, видеть, слышать и в русской жизни участвовать непосредственно... здесь же я потеряю даже возможность писать, не имея под руками и необходимого материала для письма, то есть

русской действительности (дающей мысли) и русских людей». Но не только русских людей, но и вообще людей нам недоставало: во Флоренции у нас не было ни одного знакомого человека, с которым можно было бы поговорить, поспорить, пошутить, обменяться впечатлениями. Кругом все были чужие, а иногда и неприязненно настроенные лица, и это полное отъединение от людей было подчас тяжело. Помню, мне тогда приходило на мысль, что люди, живущие в таком совершенном уединении и отчужденности, могут в конце концов или возненавидеть друг друга, или тесно сойтись на всю остальную жизнь. К нашему счастию, с нами случилось последнее: это невольное уединение заставило нас еще сердечнее сблизиться и еще более дорожить друг другом.

За девять месяцев пребывания в Италии я научилась немного говорить по-итальянски, то есть достаточно для разговора с прислугой или в магазинах, даже могла читать газеты «Pungolo» и «Secolo»10 и все понимала; Федор же Михайлович, занятый своей работой, конечно, не мог научиться, и я была его переводчиком. Теперь, в виду приближавшегося семейного события, необходимо было переселиться в страну, где бы говорили по-французски или по-немецки, чтобы муж мог свободно объясняться с доктором, акушеркой, в магазинах и проч. Мы долго обсуждали вопрос, куда поехать, где для Федора Михайловича могло бы найтись интеллигентное общество. Я подала мужу мысль поселиться на зиму в Праге, как в родственной стране, близкой к России. Там мог мой муж познакомиться с выдающимися политическими деятелями и чрез них войти в тамошние литературные и художественные кружки. Федор Михайлович мысль мою одобрил, так как не раз жалел, что не присутствовал на славянском съезде 1867 года11; сочувствуя начавшемуся в России сближению с славянами, муж хотел ближе узнать их. Таким образом, мы окончательно остановились на решении поехать в Прагу и остаться там на всю зиму. При моем положении путешествовать было затруднительно, и мы решили по пути в Прагу отдыхать в нескольких городах. Первый наш переезд был до Венеции, но дорогой, от поезда до поезда, мы остановились в Болонье и поехали в тамошний музей посмотреть картину Рафаэля «Святая Цецилия»12. Федор Михайлович очень ценил это художественное произведение, но до сих пор видел лишь копии, и теперь был счастлив, что видел оригинал. Мне стоило большого труда, чтобы оторвать мужа от созерцания этой дивной картины, а между тем я боялась пропустить поезд.

В Венеции мы прожили несколько дней, и Федор Михайлович был в полном восторге от архитектуры церкви св. Марка (Chіesa San Marco) и целыми часами рассматривал украшающие стены мозаики. Ходили мы вместе и в Palazzo Ducale, и муж мой приходил в восхищение от его удивительной архитектуры; восхищался и поразительной красоты потолками Дворца дожей, нарисованными лучшими художниками XV столетия. Можно сказать, что все четыре дня мы не сходили с площади San Marco, до того она, и днем и вечером, производила на нас чарующее впечатление.

Переезд из Венеции в Триест на пароходе был чрезвычайно бурный; Федор Михайлович за меня очень тревожился и не отходил ни на шаг, но, к счастию, все обошлось благополучно. Затем мы остановились на два дня в Вене и только после десятидневного путешествия добрались до Праги. Здесь нас ожидало большое разочарование: оказалось, что в те времена существовали меблированные комнаты только для одиноких и совсем не было меблированных комнат для семейств, то есть более спокойных и удобных. Чтоб остаться в Праге, приходилось нанимать квартиру, платить за полгода вперед и, кроме того, обзаводиться мебелью и всем хозяйством. Это было нам не по средствам, и после трехдневных поисков мы, к большому нашему сожалению, должны были оставить Золотую Прагу, которая нам успела за эти дни очень понравиться. Так рушились мечты моего мужа завязать сношения с деятелями славянского мира. Нам ничего не оставалось более, как основаться в Дрездене, условия жизни в котором нам были известны. И вот в начале августа мы приехали в Дрезден и наняли три меблированные комнаты (моя мать опять приехала ко времени моего разрешения от бремени) в английской части города (Eng lischer Vіertel) в Victorіastraβe, № 5. В этом-то доме 14 сентября 1869 года и произошло счастливое семейное событие — рождение нашей второй дочери — Любови. В чрез вычайном счастии Федор Михайлович, извещая А.Н.Майкова и приглашая его в крестные отцы, писал: «Три дня назад родилась у меня дочь, Любовь. Все обошлось благополучно, и ребенок большой, здоровый и красавица». Конечно, только глаза влюбленного и восторженного отца могли в розовом комочке мяса увидать «красавицу»13.

С появлением на свет ребенка счастье снова засияло в нашей семье. Федор Михайлович был необыкновенно нежен к своей дочке, возился с нею, сам купал, носил на руках, убаюкивал и чувствовал себя настолько счастливым, что писал Н.Н.Страхову: «Ах, зачем вы не женаты и зачем у вас нет ребенка, многоуважаемый Николай Николаевич. Клянусь вам, что в этом 3/4 счастья жизненного, а в остальном разве одна четверть»14.

Примечания

1 Эту мечту писателя «исполнил» герой его романа «Подросток» (1875) Версилов, в кабинете которого висела «дорогая фотография, в огромном размере, литых бронзовых ворот флорентийскогособора» (ПСС. Т. 13. С. 82). Автор ворот —итальянский скульптор и ювелир Лоренцо Гиберти (1378–1455).

2 Картина Рафаэля Санти (Raff aello Santi, 1483 – 1520) «Мадонна делла Седиа, или Мадонна в кресле» (1514).

3 Картина Рафаэля «Св. Иоанн Креститель в пустыне» (1518), на которой Иоанн Предтеча изображен в виде обнаженного подростка.

4 Венера Медицейская —статуя работы афинского скульптора Клеомена (Κλεομένης), жившего во ΙΙ в. До н. э. (авторство Клеомена оспорено современными искусствоведами). С 1677 г. принадлежала семейству Медичи (Medici, правителей Флоренции в XIV–XVIII вв.), отсюда ее название.

5 Имеется в виду «Научно-литературный кабинет Джованни Пьетро Вьёсё», который в 1860-е годы располагался в палаццо Буондельмонте на площади Санта Тринита. В его регистре № 7 на с. 111 под датой 17 декабря (5 декабря старого стиля) 1868 г. рукой Достоевского написано (по-французски): «Г-н Теодор Достоевский, улица Гвиччардини, № 8, на втором этаже» (см.: Прожогин Н.П. ДОСТОЕВСКИЙ ВО ФЛОРЕНЦИИ В 1868–1869 ГОДУ // МИИ. Т. 5. С. 206–207).

6 В письме А.Н.Майкову из Флоренции от 11/23 декабря 1868 г. Достоевский излагает возникший у него масштабный замысел романа под названием «Атеизм», и в частности пишет: «Здесь же у меня на уме теперь 1) огромный роман,название ему „Атеизм" (ради Бога, между нами), но прежде чем приняться за который, мне нужно прочесть чуть не целую библиотеку атеистов, католиков и православных...» (ПСС. Т. 28, кн. 2. С. 329). Можно предположить, что углубленное чтение в эту зиму сочинений французских писателей, философов-просветителей Дени Дидро (Diderot, 1713–1784) и Вольтера (Voltaire, псевд.; наст. имя и фамилия Франсуа Мари Аруэ, 1694–1778) напрямую связано с этим неосуществленным замыслом.

7 В письме Достоевского Н.Н.Стра хову от 6/18 апреля 1869 года содержится просьба прислать ему «всю „Войну и мир" Толстого»: «„Войну и мир" я, во-1-х, до сих пор прочел не всю <...> а во-вторых, и что прочел — то порядочно забыл» (ПСС. Т. 29, кн. 1. С. 35). В письме от 10/22 января 1870 года Достоевский подтверждает получение книг (Там же. С. 101). В библиотеке писателя было издание «Войны и мира» в шести томах (М., 1868–1869; изд. 1-е или 2-е) (см.: БИБЛИОТЕКА. С. 279–280). Указанный эпизод находится в главе ΙΧ первой части второго тома.

8 Письмо от 14/26 августа 1869 г. ( ПСС. Т. 29, кн.1. С. 54).

9 Персонажи романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд» («The personal History of David Copperfi eld», 1848–1850). Ср. в письме Достоевского А.Н.Майкову от 25 марта / 6 апреля 1870 года: «А между тем я положительно в ужасном теперь состоянии (мистер Микобер). Денег нет ни копейки, а надо просуществовать до осени, когда у меня будут деньги.. (ПСС. Т. 29, кн. 1. С.116)

10 Имеется в виду юмористический «журнал приятного чтения» «Il Pungolo» («Жало», Милан) и самая распространенная в ту пору газета «Il Secolo» («Столетие», Милан).

11 Имеется в виду организованный российскими панславистами Первый славянский съезд, который состоялся в мае 1867 г. в Москве. О нем см. в письме А.Н.Майкова к Достоевскому от 26 мая / 7 июня 1867 года (СБ. ДОСТОЕВСКИЙ. 2. С. 338).

12 Картина Рафаэля «Святая Цецилия» (1514–1516) находится в Национальной пинакотеке в Болонье.

13 Письмо от 17/29 сентября 1869 г.(см.: ПСС. Т. 29, кн. 1. С. 62).

14 Письмо от 26 февраля / 10 марта 1870 г. (см.: ПСС. Т. 29, кн. 1. С. 111).


Стр. 251

1871 год.

Окончание заграничного периода нашей жизни Заканчивая заграничный период нашей жизни, скажу,что вспоминаю его с глубочайшею благодарностью судьбе. Правда, в течение четырех с лишком лет, проведенных нами в добровольной ссылке, нас постигли тяжкие испытания: смерть нашей старшей дочери, болезнь Федора Михайловича, наша постоянная денежная нужда и необеспеченность в работе, несчастная страсть Федора Михайловича к игре на рулетке и невозможность вернуться на родину, но испытания эти послужили нам на пользу: они сближали нас, заставляли лучше понимать и ценить друг друга и создали ту прочную взаимную привязанность, благодаря которой мы были так счастливы в нашем супружестве.

Для меня же лично воспоминание о тех годах представляется яркою, красивою картиною. Мы жили и посетили много прелестных городов и местностей (Дрезден, Баден-Баден, Женева, Милан, Флоренция, Венеция, Прага), и пред моими восхищенными глазами открылся целый, мне неведомый доселе мир, и моя юная любознательность была вполне удовлетворена посещением соборов, музеев, картинных галерей, особенно когда приходилось осматривать их в обществе любимого человека, каждый разговор с которым открывал для меня что-либо новое в искусстве или в жизни.

Для Федора Михайловича все эти посещаемые нами местности не представляли новизны, но он, обладая глубоко развитым художественным вкусом, с истинным наслаждением посещал Дрезденскую и Флорентийскую картинные галереи и часами осматривал собор св. Марка и дворцы Венеции.

Правда, за границей у нас совсем не было никакого общества, кроме случайных и мимолетных встреч. Но первые два года Федор Михайлович был даже рад этому полному удалению от общества: слишком он утомился, со смерти своего брата Михаила, в борьбе с постигшими его неудачами и несчастиями и слишком тяжело досталось ему от лиц литературного мира. Кроме того, Федор Михайлович находил, что для мыслящего человека иногда чрезвычайно полезно пожить в уединении, вдали от текущих, всегда волнующих событий, и вполне отдаться своим мыслям и мечтам. Впоследствии, вернувшись в столичный круговорот, Федор Михайлович не раз вспоминал, как хорошо ему было за границей иметь полный досуг, чтобы обдумать план своего произведения или прочитать намеченную книгу, не спеша, а вполне отдаваясь овладевшему им впечатлению восторга или умиления.

А сколько ярких, глубоких радостей дала нам заграничная жизнь помимо внешних прекрасных впечатлений: рождение детей, начало семьи, о которой всегда мечтал Федор Михайлович, наполнило и осветило нашу жизнь, и я с благодарностью судьбе говорю: «Да будут благословенны те прекрасные годы, которые мне довелось прожить за границей, почти наедине, с этим удивительным по своим высоким душевным качествам человеком!»

Заканчивая обзор нашего более чем четырехлетнего пребывания за границей, скажу о внутренном значении нашей столь долгой уединенной жизни. Несмотря на бесчисленные заботы и всегдашние денежные недостатки и иногда угнетающую скуку, столь продолжительная уединенная жизнь имела плодотворное влияние на проявление и развитие в моем муже всегда бывших в нем христианских мыслей и чувств. Все друзья и знакомые, встречаясь с нами по возвращении из-за границы, говорили мне, что не узнают Федора Михайловича, до такой степени его характер изменился к лучшему, до того он сталмягче, добрее и снисходительнее к людям. Привычная ему строптивость и нетерпеливость почти совершенно исчезли. Приведу из воспоминаний Н.Н.Страхова: «Я совершенно убежден, что эти четыре с лишним года, проведенные Федором Михайловичем за границею, были лучшим временем его жизни, то есть таким, которое принесло ему все больше глубоких и чистых мыслей и чувств. Он очень усиленно работал и часто нуждался; но он имел покой и радость счастливой семейной жизни и почти все время жил в совершенном уединении, то есть вдали от всяких значительных поводов оставлять прямой путь развития своих мыслей и глубокой душевной работы.

Рождение детей, забота о них, участие одного супруга в страданиях другого, даже самая смерть первого ребенка — все это чистые, иногда высокие впечатления. Нет сомнения, что именно за границей, при этой обстановке и этих долгих и спокойных размышлениях, в нем совершилось особенное раскрытие того христианского духа, который всегда жил в нем. Эта существенная перемена очень ясно обнаружилась для всех знакомых, когда Федор Михайлович вернулся из-за границы. Он стал беспрестанно сводить разговор на религиозные темы. Мало того: он переменился в обращении, получившем бόльшую мягкость и впадавшем иногда в полную кротость. Даже черты лица его носили след этого настроения, и на губах появлялась нежная улыбка... Лучшие христианские чувства, очевидно, жили в нем, те чувства, которые все чаще и яснее выражались и в его сочинениях. Таким он вернулся из-за границы». Федор Михайлович и сам в дальнейшие годы с благодарностию вспоминал наше заграничное житье.

Стр. 56

Музей памяти Ф.М.Достоевского

Отправляясь за границу, я забирала с собой списки книг на иностранных языках, и во всех городах, мною посещаемых, находила для себя поживу. Так, в Амстердаме мне удалось собрать несколько романов Федора Михайловича, переведенных на голландский язык, — в Италии почти все его романы, в Будапеште несколько повестей (например, роман «Игрок» в двух изданиях) на венгерском языке. В Берлине и Лейпциге у меня были тоже корреспонденты, которые мне доставали книги, а в Париже, не разыскав нужных для Музея статей, я три недели сряду ходила в Bibliotheque Nationale и списала то, чтo мне представлялось выдающимся.