Летописи путешествий
Воспоминания о путешествиях Ф.М. Достоевского
ВОСПОМИНАНИЯ А.Г. ДОСТОЕВСКОЙ
[Вступительная статья, подготовка текста, примечания И.С.Андриановой и Б.Н.Тихомирова] — М.: ООО ≪БОСЛЕН≫, 2015. — 768 с., илл.
Стр. 218

1867 Женева

Вначале мы мечтали с мужем поехать из Бадена в Париж или пробраться в Италию, но, рассчитав имевшиеся средства, положили основаться на время в Женеве, рассчитывая, когда поправятся обстоятельства, переселиться на юг. По дороге в Женеву мы остановились на сутки в Базеле, с целью в тамошнем музее посмотреть картину, о которой муж от кого-то слышал. Эта картина, принадлежащая кисти Ганса Гольбейна (Hans Holbeіn)1, изображает Иисуса Христа, вынесшего нечеловеческие истязания, уже снятого со креста и предавшегося тлению.

Примечание:

1 Имеется в виду картина крупнейшего художника Северного Возрождения Ганса Гольбейна Младшего (Holbein, ок. 1497 — 1543) «Мертвый Христос» или «Христос в гробнице»(«DasLeichnamChristiimGrabe», 1521). Высказывалось мнение, что Достоевский читал об этой картине в «Письмах русского путешественника» (1791–1793) М.Н.Карамзина. Это нельзя исключать, но характер описания прогулки Достоевских по Базелю в стенографическом дневнике не подтверждает, что целью остановки в этом городе была именно кар тина Г.Гольбейна.


Стр. 234-240

VI

К осени нам стало ясно, что необходимо во что бы то ни стало изменить наше тяжелое настроение, и в начале сентября мы решили переехать в Италию и на первый случай поселиться в Милане. Ближайший перевал был через горы Sіmplon. Мы сделали его частью пешком, идя с мужем рядом с поднимавшимся в гору громадным дилижансом, опережая его, поднимаясь по тропинкам и сбирая по дороге горные цветы. Спускались мы в сторону Италии уже в кабриолете. Запомнила смешной случай: в местечке Domo d'Ossola я пошла покупать фрукты и испытать свое за лето приобретенное знание итальянского языка. Заметив, что Федор Михайлович зашел в какой-то магазин, и думая помочь ему в разговоре, я поспешила к нему. Оказалось, что, желая чем-нибудь меня порадовать, он приценивался к какой-то видневшейся в витрине цепочке. Торговец, принявший нас за «знатных иностранцев», заломил за цепочку три тысячи франков, уверяя, что она относится чуть ли <не> ко временам Веспасиана. Несоответствие запрошенной цены с имеющимися в нашем распоряжении суммами заставило Федора Михайловича улыбнуться, и это было чуть ли не первое веселое его впечатление со времени нашей потери.

Перемена обстановки, дорожные впечатления, новые люди (ломбардцы-крестьяне, по мнению Федора Михайловича, с виду очень похожи на русских крестьян) — все это повлияло на настроение Федора Михайловича, и первые дни пребывания в Милане он был чрезвычайно оживлен: водил меня осматривать знаменитый Миланский собор, Il Duomo, составлявший для него всегда предмет искреннего и глубокого восхищения. Федор Михайлович жалел только о том, что площадь пред собором близко застроена домами (теперь площадь значительно расширена), и говорил, что архитектура Il Duomo таким образом теряет в своей величественности. В один ясный день мы с мужем даже взбирались на кровлю собора, чтобы бросить взгляд на окрестности и лучше рассмотреть украшающие его статуи.

Поселились мы близ Corso, в такой узенькой улице, что соседи могли переговариваться из окна в окно.

Я начала радоваться оживленному настроению мужа, но, к моему горю, оно продолжалось недолго, и он опять затосковал. Одно, чтo несколько рассеивало Федора Михайловича — это его переписка с А.Н. Майковым и Н.Н.Страховым. Последний сообщил нам о возникновении нового журнала «Заря», издаваемого В.В. Кашпиревым. Федор Михайлович заинтересовался, главное, тем, что во главе редакции станет Н.Н.Страхов, бывший сотрудник «Времени» и «Эпохи», и что, благодаря этому, как писал мой муж: «Итак, наше направление и наша общая работа не умерла.

„Время" и „Эпоха" все-таки принесли плоды, и новое дело нашлось вынужденным начать с того, на чем мы остановились. Это слишком отрадно». Федор Михайлович, вполне сочувствуя возникающему журналу, интересовался как сотрудниками, так и статьями, ими доставленными (особенно Н.Я.Данилевским, написавшим капитальное произведение «Россия и Европа» и которого мой муж знал еще в юности ярым последователем учения Фурье).

Страхов усиленно приглашал моего мужа быть сотрудником «Зари». Федор Михайлович на это с удовольствием соглашался, но лишь тогда, когда окончит роман «Идиот», который так трудно ему давался и которым он был очень недоволен. Федор Михайлович уверял, что никогда у него не было ни одной поэтической мысли лучше и богаче, чем идея, которая выяснилась в романе, и что и десятой доли не выразил он из того, что хотел в нем выразить.

Осень 1868 года в Милане была дождливая и холодная, и делать большие прогулки (чтo так любил мой муж) было невозможно. В тамошних читальнях не имелось русских газет и книг, и Федор Михайлович очень скучал, оставаясь без газетных известий с родины. Вследствие этого, прожив два месяца в Милане, мы решили переехать на зиму во Флоренцию. Федор Михайлович когда-то бывал там, и у него остались о городе хорошие воспоминания, главным образом о художественных сокровищах Флоренции. Таким образом, в конце ноября 1868 года мы перебрались в тогдашнюю столицу Италии и поселились вблизи Palazzo Pіttі. Перемена места опять повлияла благоприятно на моего мужа, и мы стали вместе осматривать церкви, музеи и дворцы. Помню, как Федор Михайлович приходил в восхищение от Cattedrale, церкви Santa Marіa del fіore и от небольшой капеллы del Battіstero, в которой обычно крестят младенцев. Бронзовые двери Battіstero (особенно detta del Paradiso), работы знаменитого Ghiberti1, очаровали Федора Михайловича, и он, часто проходя мимо капеллы, всегда останавливался и рассматривал их. Муж уверял меня, что если ему случится разбогатеть, то он непременно купит фотографии этих дверей, если возможно в натуральную их величину, и повесит у себя в кабинете, чтобы на них любоваться.

Часто мы с мужем бывали в Palazzo Pitti, и он приходил в восторг от картины Рафаэля «Madonna della Sedia»2. Другая картина того же художника «S.Giovan Battіsta nel deserto» («Иоанн Креститель в пустыне»)3, находящаяся в галерее Uffi zi, тоже приводила в восхищение Федора Михайловича, и он всегда долго стоял перед нею. Посетив картинную галерею, он непременно шел смотреть в том же здании статую Venere de Medіcі (Венеру Медицийскую)4, работы знаменитого греческого скульптора Клеомена. Эту статую мой муж признавал гениальным произведением.

Во Флоренции, к нашей большой радости, нашлась отличная библиотека и читальня с двумя русскими газетами5, и мой муж ежедневно заходил туда почитать после обеда. Из книг же взял себе на дом и читал всю зиму сочинения Вольтера и Дидро на французском языке, которым он свободно владел.

Наступивший 1869 год принес нам счастье: мы вскоре убедились, что Господь благословил наш брак, и мы можем вновь надеяться иметь ребенка. Радость наша была безмерна, и мой дорогой муж стал обо мне заботиться столь же внимательно, как и в первую мою беременность.

Его забота дошла до того, что, прочитав присланные Н.Н.Страховым томы только что вышедшего романа графа Л.Толстого «Война и мир», спрятал от меня ту часть романа, в которой так художественно описана смерть от родов жены князя Андрея Болконского7. Федор Михайлович опасался, что картина смерти произведет на меня сильное и тягостное впечатление. Я всюду искала пропавшего тома и даже бранила мужа, что он затерял интересную книгу. Он всячески оправдывался и уверял, что книга найдется, но дал мне ее только тогда, когда ожидаемое событие уже совершилось. В ожидании рождения ребенка Федор Михайлович писал в письме к Н.Н.Страхову:

«Жду с волнением и страхом, и с надеждою, и с робостию»8.

Мы оба хотели иметь девочку, и так как уже пламенно любили ее в наших мечтах, то заранее дали ей имя Любовь, имя, которого не было ни в моей, ни в семье мужа.

Мне предписано было доктором много гулять, и мы каждый день ходили с Федором Михайловичем в Gіardіno Bobolі (сад, окружающий дворец Питти), где, несмотря на январь, цвели розы. Здесь мы грелись на солнышке и мечтали о нашем будущем счастье.

В 1869 году, как и раньше, наши денежные обстоятельства были очень плохи, и нам приходилось нуждаться. За роман «Идиот» Федор Михайлович получал по полтораста рублей за лист, чтo составило около семи тысяч.Но из них три тысячи были взяты для нашей свадьбы и пред отъездом за границу. А из остальных четырех тысяч приходилось платить проценты за заложенные в Петербурге вещи и часто помогать пасынку и семье умершего брата, так что на нашу долю оставалось сравнительно немного. Но нашу сравнительную бедность мы сносили не только безропотно, но иногда с беспечностью. Федор Михайлович называл себя мистером Микобером, а меня — мистрисс Микобер9. Мы жили с мужем душа в душу, а теперь, при появившейся надежде на новое счастье, все было бы прекрасно, но тут грозила другая беда: за два истекших года Федор Михайлович отвык от России и стал этим очень тяготиться. В письме к С.А.Хмыровой от 8 марта 1869 года, сообщая ей о своем будущем романе «Атеизм», <он> пишет: «...писать его здесь я не могу; для этого мне нужно быть в России непременно, видеть, слышать и в русской жизни участвовать непосредственно... здесь же я потеряю даже возможность писать, не имея под руками и необходимого материала для письма, то есть

русской действительности (дающей мысли) и русских людей». Но не только русских людей, но и вообще людей нам недоставало: во Флоренции у нас не было ни одного знакомого человека, с которым можно было бы поговорить, поспорить, пошутить, обменяться впечатлениями. Кругом все были чужие, а иногда и неприязненно настроенные лица, и это полное отъединение от людей было подчас тяжело. Помню, мне тогда приходило на мысль, что люди, живущие в таком совершенном уединении и отчужденности, могут в конце концов или возненавидеть друг друга, или тесно сойтись на всю остальную жизнь. К нашему счастию, с нами случилось последнее: это невольное уединение заставило нас еще сердечнее сблизиться и еще более дорожить друг другом.

За девять месяцев пребывания в Италии я научилась немного говорить по-итальянски, то есть достаточно для разговора с прислугой или в магазинах, даже могла читать газеты «Pungolo» и «Secolo»10 и все понимала; Федор же Михайлович, занятый своей работой, конечно, не мог научиться, и я была его переводчиком. Теперь, в виду приближавшегося семейного события, необходимо было переселиться в страну, где бы говорили по-французски или по-немецки, чтобы муж мог свободно объясняться с доктором, акушеркой, в магазинах и проч. Мы долго обсуждали вопрос, куда поехать, где для Федора Михайловича могло бы найтись интеллигентное общество. Я подала мужу мысль поселиться на зиму в Праге, как в родственной стране, близкой к России. Там мог мой муж познакомиться с выдающимися политическими деятелями и чрез них войти в тамошние литературные и художественные кружки. Федор Михайлович мысль мою одобрил, так как не раз жалел, что не присутствовал на славянском съезде 1867 года11; сочувствуя начавшемуся в России сближению с славянами, муж хотел ближе узнать их. Таким образом, мы окончательно остановились на решении поехать в Прагу и остаться там на всю зиму. При моем положении путешествовать было затруднительно, и мы решили по пути в Прагу отдыхать в нескольких городах. Первый наш переезд был до Венеции, но дорогой, от поезда до поезда, мы остановились в Болонье и поехали в тамошний музей посмотреть картину Рафаэля «Святая Цецилия»12. Федор Михайлович очень ценил это художественное произведение, но до сих пор видел лишь копии, и теперь был счастлив, что видел оригинал. Мне стоило большого труда, чтобы оторвать мужа от созерцания этой дивной картины, а между тем я боялась пропустить поезд.

В Венеции мы прожили несколько дней, и Федор Михайлович был в полном восторге от архитектуры церкви св. Марка (Chіesa San Marco) и целыми часами рассматривал украшающие стены мозаики. Ходили мы вместе и в Palazzo Ducale, и муж мой приходил в восхищение от его удивительной архитектуры; восхищался и поразительной красоты потолками Дворца дожей, нарисованными лучшими художниками XV столетия. Можно сказать, что все четыре дня мы не сходили с площади San Marco, до того она, и днем и вечером, производила на нас чарующее впечатление.

Переезд из Венеции в Триест на пароходе был чрезвычайно бурный; Федор Михайлович за меня очень тревожился и не отходил ни на шаг, но, к счастию, все обошлось благополучно. Затем мы остановились на два дня в Вене и только после десятидневного путешествия добрались до Праги. Здесь нас ожидало большое разочарование: оказалось, что в те времена существовали меблированные комнаты только для одиноких и совсем не было меблированных комнат для семейств, то есть более спокойных и удобных. Чтоб остаться в Праге, приходилось нанимать квартиру, платить за полгода вперед и, кроме того, обзаводиться мебелью и всем хозяйством. Это было нам не по средствам, и после трехдневных поисков мы, к большому нашему сожалению, должны были оставить Золотую Прагу, которая нам успела за эти дни очень понравиться. Так рушились мечты моего мужа завязать сношения с деятелями славянского мира. Нам ничего не оставалось более, как основаться в Дрездене, условия жизни в котором нам были известны. И вот в начале августа мы приехали в Дрезден и наняли три меблированные комнаты (моя мать опять приехала ко времени моего разрешения от бремени) в английской части города (Eng lischer Vіertel) в Victorіastraβe, № 5. В этом-то доме 14 сентября 1869 года и произошло счастливое семейное событие — рождение нашей второй дочери — Любови. В чрез вычайном счастии Федор Михайлович, извещая А.Н.Майкова и приглашая его в крестные отцы, писал: «Три дня назад родилась у меня дочь, Любовь. Все обошлось благополучно, и ребенок большой, здоровый и красавица». Конечно, только глаза влюбленного и восторженного отца могли в розовом комочке мяса увидать «красавицу»13.

С появлением на свет ребенка счастье снова засияло в нашей семье. Федор Михайлович был необыкновенно нежен к своей дочке, возился с нею, сам купал, носил на руках, убаюкивал и чувствовал себя настолько счастливым, что писал Н.Н.Страхову: «Ах, зачем вы не женаты и зачем у вас нет ребенка, многоуважаемый Николай Николаевич. Клянусь вам, что в этом 3/4 счастья жизненного, а в остальном разве одна четверть»14.

Примечания

1 Эту мечту писателя «исполнил» герой его романа «Подросток» (1875) Версилов, в кабинете которого висела «дорогая фотография, в огромном размере, литых бронзовых ворот флорентийскогособора» (ПСС. Т. 13. С. 82). Автор ворот —итальянский скульптор и ювелир Лоренцо Гиберти (1378–1455).

2 Картина Рафаэля Санти (Raff aello Santi, 1483 – 1520) «Мадонна делла Седиа, или Мадонна в кресле» (1514).

3 Картина Рафаэля «Св. Иоанн Креститель в пустыне» (1518), на которой Иоанн Предтеча изображен в виде обнаженного подростка.

4 Венера Медицейская —статуя работы афинского скульптора Клеомена (Κλεομένης), жившего во ΙΙ в. До н. э. (авторство Клеомена оспорено современными искусствоведами). С 1677 г. принадлежала семейству Медичи (Medici, правителей Флоренции в XIV–XVIII вв.), отсюда ее название.

5 Имеется в виду «Научно-литературный кабинет Джованни Пьетро Вьёсё», который в 1860-е годы располагался в палаццо Буондельмонте на площади Санта Тринита. В его регистре № 7 на с. 111 под датой 17 декабря (5 декабря старого стиля) 1868 г. рукой Достоевского написано (по-французски): «Г-н Теодор Достоевский, улица Гвиччардини, № 8, на втором этаже» (см.: Прожогин Н.П. ДОСТОЕВСКИЙ ВО ФЛОРЕНЦИИ В 1868–1869 ГОДУ // МИИ. Т. 5. С. 206–207).

6 В письме А.Н.Майкову из Флоренции от 11/23 декабря 1868 г. Достоевский излагает возникший у него масштабный замысел романа под названием «Атеизм», и в частности пишет: «Здесь же у меня на уме теперь 1) огромный роман,название ему „Атеизм" (ради Бога, между нами), но прежде чем приняться за который, мне нужно прочесть чуть не целую библиотеку атеистов, католиков и православных...» (ПСС. Т. 28, кн. 2. С. 329). Можно предположить, что углубленное чтение в эту зиму сочинений французских писателей, философов-просветителей Дени Дидро (Diderot, 1713–1784) и Вольтера (Voltaire, псевд.; наст. имя и фамилия Франсуа Мари Аруэ, 1694–1778) напрямую связано с этим неосуществленным замыслом.

7 В письме Достоевского Н.Н.Стра хову от 6/18 апреля 1869 года содержится просьба прислать ему «всю „Войну и мир" Толстого»: «„Войну и мир" я, во-1-х, до сих пор прочел не всю <...> а во-вторых, и что прочел — то порядочно забыл» (ПСС. Т. 29, кн. 1. С. 35). В письме от 10/22 января 1870 года Достоевский подтверждает получение книг (Там же. С. 101). В библиотеке писателя было издание «Войны и мира» в шести томах (М., 1868–1869; изд. 1-е или 2-е) (см.: БИБЛИОТЕКА. С. 279–280). Указанный эпизод находится в главе ΙΧ первой части второго тома.

8 Письмо от 14/26 августа 1869 г. ( ПСС. Т. 29, кн.1. С. 54).

9 Персонажи романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд» («The personal History of David Copperfi eld», 1848–1850). Ср. в письме Достоевского А.Н.Майкову от 25 марта / 6 апреля 1870 года: «А между тем я положительно в ужасном теперь состоянии (мистер Микобер). Денег нет ни копейки, а надо просуществовать до осени, когда у меня будут деньги.. (ПСС. Т. 29, кн. 1. С.116)

10 Имеется в виду юмористический «журнал приятного чтения» «Il Pungolo» («Жало», Милан) и самая распространенная в ту пору газета «Il Secolo» («Столетие», Милан).

11 Имеется в виду организованный российскими панславистами Первый славянский съезд, который состоялся в мае 1867 г. в Москве. О нем см. в письме А.Н.Майкова к Достоевскому от 26 мая / 7 июня 1867 года (СБ. ДОСТОЕВСКИЙ. 2. С. 338).

12 Картина Рафаэля «Святая Цецилия» (1514–1516) находится в Национальной пинакотеке в Болонье.

13 Письмо от 17/29 сентября 1869 г.(см.: ПСС. Т. 29, кн. 1. С. 62).

14 Письмо от 26 февраля / 10 марта 1870 г. (см.: ПСС. Т. 29, кн. 1. С. 111).


Стр. 251

1871 год.

Окончание заграничного периода нашей жизни Заканчивая заграничный период нашей жизни, скажу,что вспоминаю его с глубочайшею благодарностью судьбе. Правда, в течение четырех с лишком лет, проведенных нами в добровольной ссылке, нас постигли тяжкие испытания: смерть нашей старшей дочери, болезнь Федора Михайловича, наша постоянная денежная нужда и необеспеченность в работе, несчастная страсть Федора Михайловича к игре на рулетке и невозможность вернуться на родину, но испытания эти послужили нам на пользу: они сближали нас, заставляли лучше понимать и ценить друг друга и создали ту прочную взаимную привязанность, благодаря которой мы были так счастливы в нашем супружестве.

Для меня же лично воспоминание о тех годах представляется яркою, красивою картиною. Мы жили и посетили много прелестных городов и местностей (Дрезден, Баден-Баден, Женева, Милан, Флоренция, Венеция, Прага), и пред моими восхищенными глазами открылся целый, мне неведомый доселе мир, и моя юная любознательность была вполне удовлетворена посещением соборов, музеев, картинных галерей, особенно когда приходилось осматривать их в обществе любимого человека, каждый разговор с которым открывал для меня что-либо новое в искусстве или в жизни.

Для Федора Михайловича все эти посещаемые нами местности не представляли новизны, но он, обладая глубоко развитым художественным вкусом, с истинным наслаждением посещал Дрезденскую и Флорентийскую картинные галереи и часами осматривал собор св. Марка и дворцы Венеции.

Правда, за границей у нас совсем не было никакого общества, кроме случайных и мимолетных встреч. Но первые два года Федор Михайлович был даже рад этому полному удалению от общества: слишком он утомился, со смерти своего брата Михаила, в борьбе с постигшими его неудачами и несчастиями и слишком тяжело досталось ему от лиц литературного мира. Кроме того, Федор Михайлович находил, что для мыслящего человека иногда чрезвычайно полезно пожить в уединении, вдали от текущих, всегда волнующих событий, и вполне отдаться своим мыслям и мечтам. Впоследствии, вернувшись в столичный круговорот, Федор Михайлович не раз вспоминал, как хорошо ему было за границей иметь полный досуг, чтобы обдумать план своего произведения или прочитать намеченную книгу, не спеша, а вполне отдаваясь овладевшему им впечатлению восторга или умиления.

А сколько ярких, глубоких радостей дала нам заграничная жизнь помимо внешних прекрасных впечатлений: рождение детей, начало семьи, о которой всегда мечтал Федор Михайлович, наполнило и осветило нашу жизнь, и я с благодарностью судьбе говорю: «Да будут благословенны те прекрасные годы, которые мне довелось прожить за границей, почти наедине, с этим удивительным по своим высоким душевным качествам человеком!»

Заканчивая обзор нашего более чем четырехлетнего пребывания за границей, скажу о внутренном значении нашей столь долгой уединенной жизни. Несмотря на бесчисленные заботы и всегдашние денежные недостатки и иногда угнетающую скуку, столь продолжительная уединенная жизнь имела плодотворное влияние на проявление и развитие в моем муже всегда бывших в нем христианских мыслей и чувств. Все друзья и знакомые, встречаясь с нами по возвращении из-за границы, говорили мне, что не узнают Федора Михайловича, до такой степени его характер изменился к лучшему, до того он сталмягче, добрее и снисходительнее к людям. Привычная ему строптивость и нетерпеливость почти совершенно исчезли. Приведу из воспоминаний Н.Н.Страхова: «Я совершенно убежден, что эти четыре с лишним года, проведенные Федором Михайловичем за границею, были лучшим временем его жизни, то есть таким, которое принесло ему все больше глубоких и чистых мыслей и чувств. Он очень усиленно работал и часто нуждался; но он имел покой и радость счастливой семейной жизни и почти все время жил в совершенном уединении, то есть вдали от всяких значительных поводов оставлять прямой путь развития своих мыслей и глубокой душевной работы.

Рождение детей, забота о них, участие одного супруга в страданиях другого, даже самая смерть первого ребенка — все это чистые, иногда высокие впечатления. Нет сомнения, что именно за границей, при этой обстановке и этих долгих и спокойных размышлениях, в нем совершилось особенное раскрытие того христианского духа, который всегда жил в нем. Эта существенная перемена очень ясно обнаружилась для всех знакомых, когда Федор Михайлович вернулся из-за границы. Он стал беспрестанно сводить разговор на религиозные темы. Мало того: он переменился в обращении, получившем бόльшую мягкость и впадавшем иногда в полную кротость. Даже черты лица его носили след этого настроения, и на губах появлялась нежная улыбка... Лучшие христианские чувства, очевидно, жили в нем, те чувства, которые все чаще и яснее выражались и в его сочинениях. Таким он вернулся из-за границы». Федор Михайлович и сам в дальнейшие годы с благодарностию вспоминал наше заграничное житье.

Стр. 56

Музей памяти Ф.М.Достоевского

Отправляясь за границу, я забирала с собой списки книг на иностранных языках, и во всех городах, мною посещаемых, находила для себя поживу. Так, в Амстердаме мне удалось собрать несколько романов Федора Михайловича, переведенных на голландский язык, — в Италии почти все его романы, в Будапеште несколько повестей (например, роман «Игрок» в двух изданиях) на венгерском языке. В Берлине и Лейпциге у меня были тоже корреспонденты, которые мне доставали книги, а в Париже, не разыскав нужных для Музея статей, я три недели сряду ходила в Bibliotheque Nationale и списала то, чтo мне представлялось выдающимся.
Воспоминания Л.Ф. Достоевской.
МОЙ ОТЕЦ ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ
Вступительная статья, общая редакция, примечания Б. Н. Тихомирова, перевод с фр. Н. Д. Шаховской — М.: ООО «БОСЛЕН», 2017. — 512 с., ил.
ГЛАВА III. ЮНОСТЬ. Стр. 52-53

Отправляясь в Петербург, они не осознавали, что детство кончено, что им предстоит войти в совсем новый мир. Во время путешествия из Москвы в Петербург, занявшего несколько дней , юные Достоевские продолжали витать в мечтах. «Мы с братом, — рассказывал мой отец, — мечтали обо всем прекрасном и высоком. Эти слова казались нам великолепными; мы произносили их без иронии. Сколько тогда говорилось прекрасных слов такого рода! Мы страстно верили во что-то и, хоть и сознавая трудности экзамена по математике, думали только о поэзии и поэтах. Мой брат писал стихи, я между тем сочинял роман из венецианской жизни».


ГЛАВА III. ЮНОСТЬ. Стр.57-58

Я должна, однако, предупредить читателей, что некоторое сходство между дедом Михаилом и стариком Карамазовым есть, в конечном счете, всего лишь мое предположение, которое я не могу подтвердить никаким документальным свидетельством. Вполне возможно, что я ошибаюсь. И тем не менее вряд ли это просто совпадение, что деревню, куда старик Карамазов посылает сына Ивана накануне своей гибели, Достоевский назвал Чермашней . Это кажется мне тем более вероятным, что, по сложившемуся в нашей семье убеждению, образ Ивана Карамазова мой отец писал отчасти с себя. Таким он был, как ему представлялось, в двадцать лет. Примечательны религиозные воззрения Ивана Карамазова, его поэма «Великий инквизитор» и его огромный интерес к католической церкви. Не надо забывать, что всего три-четыре поколения, а то и меньше, отделяли Достоевского от католицизма его предков. Католическая
вера еще должна была жить в его душе.


ГЛАВА IV. ПЕРВЫЕ ШАГИ. Стр. 70

Героини первых романов Достоевского — бледные, туманные, в них мало жизни. В те годы ему удались лишь два женских образа — маленькой Неточки Незвановой и Кати, девочек десяти–двенадцати лет. Этот роман наравне с «Двойником» можно считать лучшим произведением того периода. У него лишь один недостаток, свойственный почти всем романам Достоевского, написанным до каторги: его герои слишком интернациональны. Они могли бы жить под любыми небесами, в любом климате, говорить на любом языке. У них нет своего отечества, и, как все космополиты, они бесцветны, вялы, расплывчаты. Чтоб они стали живыми, надо было создать им национальность. Это Достоевскому и предстояло сделать в Сибири.


ГЛАВА X. ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. Стр. 114

Влюбленная пара решила провести свой медовый месяц за границей. Мой отец давно уже мечтал о путешествии по Европе. Иван Карамазов, портрет двадцатилетнего Достоевского, тоже мечтал побывать за границей.

По его представлению, Европа была не более чем огромным кладбищем; но он хотел благоговейно поклониться могилам великих покойников. Теперь, когда у Достоевского появились наконец деньги, ему не терпелось осуществить мечту, которую он так долго лелеял. День отъезда приближался; но в последний момент моего отца задержали в Петербурге дела по журналу «Время».


ГЛАВА X. ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. Стр.115

В конце концов мой отец вернулся в Париж; там он узнал, что его друг Николай Страхов тоже едет за границу, и предложил ему встретиться в Женеве и вместе отправиться в Италию. В его письме есть любопытная фраза: «Пройдемся по Риму, чего доброго приласкаем молодую венецианку в гондоле». Подобные фразы почти нигде в письмах моего отца не попадаются. Очевидно, Достоевский в тот момент нуждался в романе все равно с какой женщиной, чтобы восстановить пошатнувшееся самоуважение, доказать самому себе, что он тоже может быть любим. Однако в путешествии двух друзей никаких «венецианок в гондоле» не было; сердце Достоевского принадлежало Полине. Тем не менее он не поехал со Страховым в Париж, где мог с ней встретиться, и один вернулся в Россию. Он описал свои впечатления от этого первого путешествия по Европе в журнале «Время».


ГЛАВА X. ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. Стр. 116

<…>Во всяком случае, он посоветовал Полине оставить свой нож в Париже и ехать с ним в Германию. Полина согласилась; ей того и надо было. Так они оказались на берегах Рейна и остановились в Висбадене. Там мой отец страстно увлекся рулеткой; упивался счастьем, когда выигрывал, а когда проигрывал — был в отчаянии, в котором тоже находил своеобразное наслаждение. Потом они некоторое время жили вместе в Италии, которая произвела на моего отца чарующее впечатление; побывали в Неаполе, в Риме. Полина флиртовала с каждым встречным мужчиной и причиняла немало огорчений своему любовнику. Мой отец впоследствии изобразил в «Игроке» это странное путешествие. Он изменил обстановку действия, но оставил героине имя Полина.


ГЛАВА X. ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. Стр. 117-118

Мстя Марии Дмитриевне с Полиной, Достоевский тем не менее принимал все меры предосторожности, чтобы его больная жена ничего об этом не узнала. Ему нужно было самоутвердиться в собственных глазах, но он ни в коем случае не хотел причинять боль несчастной чахоточной. В этом отношении он был настолько осторожен, что только родные да самые близкие друзья знали о его романе. Между тем этот роман проливает свет на характер многих капризных и своенравных героинь Достоевского. Аглая

в «Идиоте», Лиза в «Бесах», Грушенька в «Карамазовых» и многие другие — всё это более или менее та же Полина N. В этом же романе моего отца с Полиной можно, мне кажется, найти объяснение странной любви-ненависти Рогожина к Настасье Филипповне.


ГЛАВА XV. ПОМОЛВКА. Стр. 148

Женившись на моей матери, Достоевский очень заботился о ее нравственном совершенствовании. Он следил за ее чтением, запрещал книги эротического содержания, водил ее по музеям, показывал прекрасные картины и статуи, стараясь пробудить в ее полудетской душе любовь ко всему великому, чистому и благородному. Он был вознагражден нерушимой верностью жены не только на протяжении всей жизни, но и после его смерти. Возможно, норманнские предки моей матери тоже сыграли тут свою роль.


ГЛАВА XVI. ВТОРОЙ БРАК ДОСТОЕВСКОГО. Cтр. 152-153

Моя мать сказала мужу, что предпочла бы провести лето за границей, что она давно мечтала увидеть Германию и Швейцарию. Отцу моему тоже хотелось вновь увидеть Европу, о которой он сохранил чарующие воспоминания.

Мой отец стал искать денег, необходимых для задуманного свадебного путешествия <…> Он предпочел обратиться к г-ну Каткову, издателю крупного московского журнала, в котором Достоевский теперь печатался. Мой отец поехал к нему в Москву, изложил ему сюжет нового романа, который думал начать, и попросил у него несколько тысяч аванса. Катков, рассматривавший Достоевского как «great attraction» своего журнала, тут же исполнил его просьбу. Тогда мой отец объявил всей семье, что в ближайшее время собирается за границу с молодой женой.


ГЛАВА XVII. ЖИЗНЬ В ЕВРОПЕ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, Стр. 157 - 159

Житель равнин, он привык к широким просторам; горы вокруг Женевского озера подавляли его. «Они на меня давят, от них мои идеи мельчают, — жаловался он моей матери. — В этой стране я не сумею написать ничего стоящего».

Тогда мои родители решили перезимовать в Италии; надеялись, что солнце юга вернет здоровье моей матери.

Они уехали одни: бабушка осталась в Швейцарии со своими внуками Сватковскими, которые по предписанию докторов должны были провести зиму в Женеве. Ехали дилижансом через Симплон. Моя мать всегдс удовольствием вспоминала эту поездку. Был август, погода стояла прекрасная. Дилижанс тащился в гору медленно, пассажиры предпочитали идти пешком, срезая повороты.

Моя мать шла, опираясь на руку мужа; ей казалось, что она оставляет горе по ту сторону Альп, а там, в Италии, жизнь снова улыбнется ей. Моей матери тогда едва исполнился двадцать один год: в этом возрасте жажда счастья так сильна, что смерть трехмесячного ребенка не может надолго омрачить жизнь. В Италии мои родители остановились сначала в Милане. Мой отец хотел еще раз полюбоваться знаменитым собором, который поразил его воображение во время его первого путешествия по Европе. Он осмотрел его со всех сторон, поражался красоте фасада, пожелал даже подняться на кровлю, чтобы насладиться видом на долину Ломбардии, который оттуда открывается. Когда зарядили осенние дожди, отправились во Флоренцию, решив провести там зиму. Они никого там не знали и несколько месяцев прожили наедине друг с другом. Достоевский не любил случайных, ни к чему не обязывающих знакомств. Если человек ему нравился, он предавался ему всем сердцем и становился ему другом на всю жизнь, но не находил нужным раздаривать свою дружбу кому попало. Во Флоренции мой отец был очень занят: он писал роман «Идиот», который начал в Женеве. Моя мать помогала ему, стенографируя то, что он ей диктовал. Она боялась, однако, отвлекать его в часы раздумий и придумала себе занятие — основательно изучить Флоренцию с ее прекрасными церквами и великолепными собраниями произведений искусства. Она обычно назначала мужу встречу перед какой-нибудь известной картиной; окончив на этот день работу, Достоевский присоединялся к ней в палаццо Питти. Мой отец не любил изучать картинные галереи с Бедекером в руках; в первое же посещение он выбирал несколько картин, которые ему нравились, и потом не раз возвращался полюбоваться ими, не обращая внимания на остальное. Он подолгу задерживался перед своими любимыми произведениями, объясняя жене, какие мысли пробуждают в нем эти знаменитые картины. Потом они шли гулять по городу, вдоль Арно. По дороге домой часто делали крюк, чтобы полюбоваться бронзовыми дверями Баптистерия, которыми мой отец восторгался. В хорошую погоду они ходили в парк Кашине или в сад Боболи. Розы, которые цвели там в январе, поразили воображение северян. В это время года мои родители привыкли видеть реки, скованные льдом, улицы, заваленные снегом, прохожих, закутанных в меха; цветы в январе казались им каким-то чудом. Мой отец говорит о розах Боболи в письмах к друзьям; мать рассказывает о них в своих воспоминаниях. Мои родители были очень счастливы во Флоренции; мне кажется, это были самые гармоничные месяцы их свадебного путешествия. Достоевский очень любил Италию; он говорил, что итальянские крестьяне напоминают ему русских. В самом деле, у жителей Северной Италии велика примесь славянской крови. Венеты, которые построили Венецию, были славянского происхождения и принадлежали к тому же славянскому племени, что и русские, чья колыбель находится в Карпатах. Через смешанные браки венеты передали свою славянскую кровь обитателям севера Италии. Эта кровь распространилась по всей долине реки По вдоль Апеннин. Русские, путешествующие по Италии, часто удивляются, встречая в Тоскане или Умбрии крестьян того же типа, как те, которых они видели в России. Тот же кроткий, терпеливый взгляд, тот же азарт в работе, та же самоотверженность. И одеваются они похоже, и так же повязывают платок. Из-за этой-то славянской крови русские и любят Италию; мы смотрим на нее отчасти как на вторую родину.


ГЛАВА XVIII. ЖИЗНЬ В ЕВРОПЕ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Стр. 160 - 161

Ближе к весне моя мать почувствовала, что она снова беременна. Отец был счастлив: рождение маленькой Софьи еще обострило его жажду отцовства. Поскольку климат Флоренции подходил моей матери, родители мои решили сначала провести еще год в Италии. Однако с приближением родов им пришлось переменить решение. Дело в том, что в отелях и меблированных комнатах Флоренции в то время еще не было слуг-полиглотов, одинаково дурно изъясняющихся на всех языках. Скромная флорентийская прислуга говорила на хорошем итальянском и тем довольствовалась. Моя мать быстро научилась кое-как объясняться на этом языке и служила переводчиком моему отцу, который, поглощенный работой над романом, не мог серьезно заниматься изучением итальянского языка. Теперь же, когда ей предстояло оказаться прикованной к постели и, возможно, в тяжелом состоянии, моя мать задалась вопросом, как ее муж будет разбираться с итальянскими слугами и сиделками. Моего отца этот вопрос тоже беспокоил; он говорил жене, что предпочел бы провести зиму в стране, язык которой он знает. Достоевский тогда начинал интересоваться славянским вопросом, который позже полностью захватил его; он предложил моей матери перебраться в Прагу, где ему хотелось поближе узнать чехов. Мои родители покинули Флоренцию в конце лета. Чтоб не утомлять мою мать, путешествовали не спеша, с остановками в Венеции, Триесте,

Вене. В Праге моих родителей ожидало разочарование: в городе тогда не сдавали меблированных комнат. Достоевский хотел вернуться в Вену, где надеялся найти какие-нибудь чешские общества, литературные или иные; но Вена не понравилась моей матери. Она предложила мужу

поселиться в Дрездене, о котором сохранила самые светлые воспоминания. Мой отец согласился; он тоже с удовольствием вспоминал их первые месяцы в Саксонии. Мои родители приехали в Дрезден за две недели до моего рождения. Достоевский был счастлив: у него опять появилась маленькая дочка, которую можно любить. «Я видел ее через пять минут после появления на свет, — писал он одному из своих друзей. — Она красавица и мой вылитый портрет». Моя мать очень смеялась над этим высказыванием. «Ты себе льстишь, — говорила она мужу. — Думаешь, ты красавец?» Достоевский никогда не был красив; его дочь — тоже, но она всегда гордилась своим сходством с отцом.


ГЛАВА
XVIII. ЖИЗНЬ В ЕВРОПЕ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Стр. 162

Климат Италии пошел на пользу моей матери: она окрепла и могла кормить меня сама. Мне взяли нянюшку-немку, так как мать не полагалась больше на свое умение ухаживать за младенцем.


ГЛАВА XVIII. ЖИЗНЬ В ЕВРОПЕ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Стр. 164-165

Моя мать могла бы проводить время в Дрездене гораздо веселее, чем во Флоренции или в Женеве, однако она была там очень несчастна. Ее теперь обуревала тоска по родне, любопытная болезнь, которой часто подвержены молодые создания, слишком резко вырванные из родной почвы.
Стр.39 - 43

X. ПЕРВАЯ ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ


Летом этого года (1862), 7-го или 8-го июня, Федор Михайлович пустился в свою первую поездку за границу. Припомню, что могу, из этой поездки; сам он описал ее впечатления в статье "Зимние заметки о летних впечатлениях". Он поехал в Париж, а потом в Лондон, где виделся с Герценом, как сам о том упоминает в "Дневнике" , "Гражданине" . К Герцену он тогда относился очень мягко, и его "Зимние заметки" отзываются несколько влиянием этого писателя; но потом, в последние годы, часто выражал на него негодование за неспособность понимать русский народ и неумение ценить черты его быта. Гордость просвещением, брезгливое пренебрежение к простым и добродушным нравам — эти черты Герцена возмущали Федора Михайловича, осуждавшего их даже и в самом Грибоедове, а не только в наших революционерах и мелких обличителях.
Из-за границы я получил тогда от Федора Михайловича письмо, которое привожу здесь вполне, как носящее на себе следы всех тогдашних обстоятельств.


Париж, "26 июня /8 июля/ 62.

Вы в первых числах июля трогаетесь за границу, дорогой Николай Николаич. С Богом; уж одно то, что к тому времени Вы непременно попадете на прекрасную погоду, так как теперь она везде, по всей Европе скверная; но как вспомню: на кого ж Вы оставите Михаила Михайловича, так даже жутко станет. Голубчик Николай Николаевич, пора теперь скверная, как Вы пишете, — пора томительного и тоскливого ожидания. Но ведь журнал дело великое; это такая деятельность, которою нельзя рисковать, потому что, во что бы ни стало, журналы как выражение всех оттенков современных мнений должны остаться. А деятельность, то есть что именно делать, о чем говорить и что писать, — всегда найдется. Господи! как подумаешь, сколько еще не сделано и не сказано, и потому

сижу здесь и рвусь отсюда, из так называемого прекрасного далека, хоть не телом, так духом, к Вам, в Россию. Всякий, всякий должен делать теперь и, главное, попасть на здравый смысл. Слишком у нас перепутались в обществе понятия. Недоумение наступило какое-то. Вы пишете, дорогой Николай Николаевич, что хотите съездить предварительно в Москву. Чтоб не опутали Вас там сенаторы журналистики! Чего доброго, Катков соблазнит Вас какой-нибудь разлинованной по безбрежному отвлеченному полю доктриной... Нет, нет, я ведь шучу. Ах, голубчик, родной мой, как бы хотелось с Вами здесь увидеться! И знаете что: мне кажется, это совершенно возможная и должная вещь.

Штука в том, чтоб не сбиться в адресах. Главное дело в том, чтоб помнить числа. 15-го июля (нашего стиля), но не раньше, я выезжаю из Парижа в Кельн. День пробуду в Дюссельдорфе, потом на пароходе вверх по Рейну до Майнца, а там в Oberland, то есть, может быть, в Базель и проч. Значит, 18 или 19-го числа нашего стиля я в Базеле, а 20, 21 или 22-го в Женеве. Следственно, всякое письмо Ваше, откуда бы то ни было, если придет в Париж не позже 15-го июля, застанет меня там, и я буду знать, где Вас найти. Даже так, например, Вы мне напишете, положим, из Берлина или Дрездена, что такого-то числа будете там-то (а это Вы можете рассчитать всегда, дней на десять вперед), там я и буду Вас искать. А если Вы сделаете еще такую вещь: купите себе guide Рейхарда, так что в каждом городе будете знать, какие отели (и какие в них цены), то, например, будучи в Берлине и пиша ко мне, напишите: остановлюсь в Женеве такого-то числа и в такой-то гостинице. Так что я и буду уж спрашивать о Вас в этой гостинице. Вы, может быть, приехав в Женеву, и не остановитесь в этой гостинице, найдете ее неудобной и остановитесь в другой, но это Вам нисколько не помешает оставить в прежней (условленной) гостинице свой адрес, для тех, кто о Вас спросит (то есть для меня), и дадите за это portier гостиницы какой-нибудь франк на водку, и таким образом я Вас непременно найду. Как любопытно мне тоже узнать Ваш маршрут.

Ах, Николай Николаевич, Париж прескучнейший город, и если б не было в нем очень много действительно слишком замечательных вещей, то, право, можно бы умереть со скуки. Французы, ей-богу, такой народ, от которого тошнит. Вы говорили о самодовольно-наглых и г<--->ных лицах, свирепствующих на наших минералах1. Но клянусь Вам, что тут стоит нашего. Наши — просто плотоядные подлецы и большею частию сознательные, а здесь он вполне уверен, что так и надо. Француз тих, честен, вежлив, но фальшив и деньги у него — всё. Идеала никакого. Не только убеждений, но даже размышлений не спрашивайте. Уровень общего образования низок до крайности (я не говорю про присяжных ученых. Но ведь тех немного; да и, наконец, разве ученость есть образование, в том смысле, как мы привыкли понимать это слово?). Вы, может быть, посмеетесь, что я так сужу, всего еще только десять дней пробыв в Париже. Согласен; но 1) то, что я видел в эти десять дней, подтверждает покамест мою мысль, и во 2-х) есть некоторые факты, которых заметить и понять достаточно полчаса, но которые ясно обозначают целые стороны общественного состояния, а именно тем, что эти факты возможны, существуют.

Заедете ли Вы в Париж? Заметьте: на три дня в Париж ехать не стоит, а посвятить ему две недели, если Вы только турист, будет скучно. За делом сюда ехать можно. Много есть чего посмотреть, изучить. Мне приходится еще некоторое время пробыть в Париже и потому хочу, не теряя времени, обозреть и изучить его не ленясь, сколько возможно для простого туриста, каков я есмь. Не знаю, напишу ли что-нибудь? Если очень захочется, почему не написать и о Париже, но вот беда: времени тоже нет. Для порядочного письма из-за границы нужно все-таки дня три труда, а где здесь взять три дня? Но там что будет.

Еще, голубчик Николай Николаевич: Вы не поверите, как здесь охватывает душу одиночество. Тоскливое, тяжелое ощущение! Положим, Вы одинокий человек, и Вам особенно жалеть будет некого. Но опять-таки: чувствуешь, что как-то отвязался от почвы и отстал от насущной, родной канители, от текущих собственных семейных вопросов.

Правда, до сих пор всё мне не благоприятствовало за границей: скверная погод и то, что я все еще толкусь на севере Европы и из чудес природы видел один только Рейн с его берегами (Николай Николаич! Это действительно чудо). Что-то будет дальше, как спущусь с Альпов на равнины Италии. Ах, кабы нам вместе: увидим Неаполь, пройдемся по Риму, чего доброго приласкаем молодую венецианку в гондоле (А? Николай Николаевич?). Но... "ничего, ничего, молчанье", как говорит, в этом же самом случае, Поприщин.

До свидания, Николай Николаевич. О заграничных впечатлениях моих не сообщаю Вам никаких подробностей. Всего не опишешь в письме, а по частям и не могу. Да и какие еще мои впечатления-то! Я еще всего девятнадцать дней за границей. Обнимаю Вас от всей души. Передайте мой поклон добрейшему, милому Тиблену (которого, я не знаю за что, я как-то стал любить в последнее время) и милой, бесконечно уважаемой Евгении Карловне2. Как ее здоровье? Да кстати: если Вы поедете в Москву, то, пожалуй, письмо мое и не застанет Вас в Петербурге. Во всяком случае и адресую в редакцию "Времени".

Прощайте. Впрочем, лучше: до свидания. Быть того не может, чтоб мы за границей не встретились! Я никогда не простил бы себе этого. Крепко жму Вам руку. Поклонитесь от меня всем общим нашим знакомым. Как ведет себя Ваш неблаговоспитанный кот? Addio.

Ваш Ф. Достоевский".


На это письмо я обещал быть к сроку в Женеве. Я выехал в половине июля, остановился дня на два, на три в Берлине, потом столько же в Дрездене и прямо проехал в Женеву. Чтобы отыскать Федора Михайловича, я употребил известный способ: пошел гулять по набережной и заходить в самые видные кофейни. Кажется, в первой же из них я нашел его. Мы очень обрадовались друг другу, как люди давно скучавшие среди чужой толпы, и принялись так громко разговаривать и хохотать, что встревожили других посетителей, чинно и молчаливо сидевших за своими столиками и газетами. Мы поспешили уйти на улицу и стали, разумеется, неразлучны. Федор Михайлович не был большим мастером путешествовать; его не занимали особенно ни природа, ни исторические памятники, ни произведения искусства, за исключением разве самых великих; все его внимание было устремлено на людей, и он схватывал только их природу и характеры, да разве общее впечатление уличной жизни. Он горячо стал объяснять мне, что презирает обыкновенную, казенную манеру осматривать по путеводителю разные знаменитые места. И мы действительно ничего не осматривали, а только гуляли, где полюднее, и разговаривали. У меня не было определенной цели, и я тоже старался уловить только общую физиономию этой ни разу еще мною не виданной жизни и природы. Женеву Федор Михайлович находил вообще мрачною и скучною. По моему предложению, мы съездили в Люцерн; мне очень хотелось видеть озеро Четырех Кантонов, и мы делали увеселительную поездку на пароходе по этому озеру. Погода стояла прекрасная, и мы могли вполне налюбоваться этим несравненным видом. Потом мне хотелось быть непременно во Флоренции, о которой так восторженно писал и рассказывал Ап. Григорьев. Мы пустились в путь через Монсенис и Турин в Геную; там сели на пароход, на котором приехали в Ливорно, а оттуда по железной дороге во Флоренцию. В Турине мы ночевали, и он своими прямыми и плоскими улицами показался Федору Михайловичу напоминающим Петербург. Во Флоренции мы прожили с неделю в скромной гостинице Pension Suisse (Via Tomabuoni). Жить здесь нам было недурно, потому что гостиница не только была удобна, но и отличалась патриархальными нравами, не имела еще тех противных притязаний на роскошь и тех приемов обиранья и наглости, которые уже порядочно в ней процветали, когда в 1875 году я опять остановился в ней по старой и приятной памяти. И тут мы не делали ничего такого, что делают туристы. Кроме прогулок по улицам, здесь мы занимались еще чтением. Тогда только что вышел роман В. Гюго "Les MisErables", и Федор Михайлович покупал его том за томом. Прочитавши сам, он передавал книгу мне, и тома три или четыре было прочитано в эту неделю. Однако мне хотелось не упустить случая познакомиться с великими произведениями искусства, попробовать при спокойном и внимательном рассматривании угадать и разделить восторг, созидавший эту красоту, и я несколько раз навестил galleria degli Uffizi. Однажды мы пошли туда вместе; но так как мы не составили никакого определенного плана и нимало не готовились к осмотру, то Федор Михайлович скоро стал скучать, и мы ушли, кажется не добравшись даже до Венеры Медицейской. Зато наши прогулки по городу были очень веселы, хотя Федор Михайлович и находил иногда, что Арно напоминает Фонтанку, и хотя мы ни разу не навестили Кашин. Но всего приятнее были вечерние разговоры на сон грядущий за стаканом красного местного вина. Упомянув о вине (которое на этот раз было малым чем крепче пива), замечу вообще, что Федор Михайлович был в этом отношении чрезвычайно умерен. Я не помню во все двадцать лет случая, когда бы в нем заметен был малейший след действия выпитого вина. Скорее он обнаруживал маленькое пристрастие к сластям; но ел вообще очень умеренно.

За обедом в нашем Pension Suisse произошла и та сцена, которая описана в "Заметках". Помню до сих пор крупного француза, первенствовавшего в разговоре и действительно довольно неприятного. Но речам его придана в рассказе слишком большая резкость; и еще опущена одна подробность: на Федора Михайловича так подействовали эти речи, что он в гневе ушел из столовой, когда все еще сидели за кофе.

Из "Заметок" самого Достоевского читатели всего яснее увидят, на что было направлено его внимание за границею, как и везде. Его интересовали люди, исключительно люди, с их душевным складом, с образом их жизни, их чувств и мыслей. Во Флоренции мы расстались; он хотел, если не ошибаюсь, ехать в Рим (что не состоялось), а мне хотелось хоть неделю провести в Париже, где он уже побывал. К тем чертам бдительности французской полиции, которые приводит Федор Михайлович, прибавлю еще черточку. На пароходе, на котором я ехал из Генуи в Марсель, через несколько часов после отъезда, когда уже совсем стемнело, вдруг от меня потребовали мой вид, и только от меня одного. Помню, как это удивило некоторых пассажиров, и как кто-то предложил мне объяснение, что во Франции боятся разных приезжих. Может быть, полицию обмануло в этом случае какое-нибудь сходство.


Примечания Н.Н. Страхова:

1Тут разумеются "Минеральные воды", загородное гулянье, устроенное Излером и долго бывшее единственным и модным

2
Евгения Карловна Тиблен, жена Николая Львовича Тиблена, известного издателя шестидесятых годов. Его издания отличались хорошим выбором и имели большой ход; им изданы Маколей, Бокль, Спенсер, Куно-Фишер и т. д. Он был прежде военным и был под Севастополем.
Стр. 52 – 56

XI. ВТОРАЯ ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ

Летом 1863 года, вероятно к концу лета, Федор Михайлович уехал за границу.
Предыдущая поездка была так полезна для его здоровья, что он, с тех пор, постоянно стремился за границу, когда чувствовал нужду поправиться и освежиться. Какая тут была причина, — перемена ли воздуха или перемена его изнурительного образа жизни, но только эти поездки были для него спасением; польза их доказывалась мерилом, в котором не могло быть никакого сомнения, быстрым уменьшением числа припадков.

Судя по всему, что могу припомнить, и по всем обстоятельствам дела, Федор Михайлович взял с собою достаточно денег для поездки, но за границею попробовал поиграть в рулетку и проигрался. Он познакомился с рулеткой еще в первую поездку, прежде чем доехал до Парижа, и тогда выиграл тысяч одиннадцать франков, что, разумеется, было очень кстати для путешественника. Но эта первая удача уже больше не повторялась, а разве только вводила его в соблазн. В рулетке он не видел для себя ничего дурного, так как романисту было не лишнее испытать эту забаву и познакомиться с нравами тех мест и людей, где она происходит. Действительно, благодаря этому знакомству, мы имеем повесть "Игрок", где дело изображено с совершенною живостью.
Как бы то ни было, в конце сентября я получил от него следующее письмо, которое привожу вполне, так как оно рисует почти все тогдашние обстоятельства и характеризует его собственные приемы и обычаи1.


"Рим 18(30) сентября.

Любезнейший и дорогой Николай Николаевич, брат в последнем письме своем, которое я получил дней 9 тому назад в Турине, писал мне, что Вы будто бы хотите мне написать письмо. Но вот уже я два дня в Риме, а письма от Вас нет. Буду ожидать с нетерпением. Теперь же я сам пишу к Вам, но не для излияния каких-нибудь вояжёрских ощущений, не для сообщения кой-каких идей, во весь этот промежуток пришедших в голову. Все это будет, когда я сам приеду и когда мы нет - нет да и поговорим, как между нами часто бывало. Нет; теперь я обращаюсь к Вам с огромною просьбою и впредь предупреждаю, что имею нужду во всем расположении Вашем ко мне и во всех тех Дружеских чувствах (Вы мне позвольте так выразиться), которые, как мне показалось, Вы ко мне не раз выказывали. Дело в том, что, исполнив просьбу мою, Вы, буквально, спасете меня от многого, до невероятности неприятного.

Все дело вот в чем: Из Рима я поеду в Неаполь. Из Неаполя (дней через 12 от сего числа) я возвращусь в Турин, то есть буду в нем дней через пятнадцать. В Турине у меня иссякнут все мои деньги, и я приеду в него буквально без гроша.

Я не думаю, чтоб в настоящую минуту было разрешено "Время". Да и во всяком случае я имею основание думать, что брат ничем не в состоянии мне теперь помочь. Без денег же нельзя, и, приехав в Турин, надо бы, чтоб я нашел в нем непременно деньги на почте. Иначе, повторяю, я пропал. Кроме того, что воротиться будет не на что, у меня есть и другие обстоятельства, то есть другие здесь траты, без которых мне совершенно невозможно обойтись.

И потому, прошу Вас Христом и Богом, сделайте для меня то, что Вы уже раз для меня делали, перед самым моим отъездом. Вы тогда ходили к Боборыкину ("Библиотека для чтения"). Боборыкин, по запрещении "Времени", сам письменно звал меня в сотрудники. Следственно, обращаться к нему можно. Но в июле Вы обращались к нему с просьбою о 1500-х рублях, и он их Вам не дал,
потому что июль для издателей время тяжелое. Впрочем, помнится, он Вам что-то говорил об осени. Теперь же конец сентября. Время подписное, и деньги должны быть. И не 1500 рублей я прошу, а всего только 300 (триста руб.).

NB. Пусть знает Боборыкин, так же как это знают "Современник" и "Отечественные записки", что я еще (кроме "Бедных людей") во всю жизнь мою ни разу не продавал сочинений, не брав вперед деньги. Я литератор-пролетарий, и если кто захочет моей работы, то должен меня вперед обеспечить. Порядок этот я сам проклинаю. Но так завелось и, кажется, никогда не выведется. Но продолжаю: Теперь готового у меня нет ничего. Но составился довольно счастливый (как сам сужу) план одного рассказа.

Большею частию он записан на клочках. Я было даже начал писать, — но невозможно здесь. Жарко и, во-2-х) приехал в такое место, как Рим, на неделю; разве в эту неделю, при Риме, можно писать? Да и устаю я очень от ходьбы.

Сюжет рассказа следующий: один тип заграничного русского. Заметьте: о заграничных русских был большой вопрос летом в журналах. Все это отразится в моем рассказе. Да и вообще отразится вся современная минута (по возможности, разумеется) нашей внутренней жизни. Я беру натуру непосредственную, человека, однако же, многоразвитого, но во всем недоконченного, изверившегося и не смеющего не верить, восстающего на авторитеты и боящегося их. Он успокоивает себя тем, что ему нечего делать в России, и потому — жестокая критика на людей, зовущих из России наших заграничных русских. Но всего не расскажешь. Это лицо живое (весь как будто стоит передо мною) — и его надо прочесть, когда он напишется. Главная же штука в том, что все его жизненные соки, силы, буйство, смелость — пошли на рулетку. Он — игрок, и не простой игрок — так же, как скупой рыцарь Пушкина не простой скупец. (Это вовсе не сравнение меня с Пушкиным. Говорю лишь для ясности.) Он поэт в своем роде, но дело в том, что он сам стыдится этой поэзии, ибо глубоко чувствует ее низость, хотя потребность риска и облагораживает его в глазах самого себя. Весь рассказ о том, как он третий год играет по игорным городам на рулетке.

Если "Мертвый дом" обратил на себя внимание публики как изображение каторжных, которых никто не изображал наглядно до "Мертвого дома", то этот рассказ обратит непременно на себя внимание как НАГЛЯДНОЕ и подробнейшее изображение рулеточной игры. Кроме того, что подобные статьи читаются у нас с чрезвычайным любопытством, — игра на водах, собственно относительно заграничных русских, имеет некоторое (может, и немаловажное) значение. Наконец, я имею надежду думать, что изображу все эти чрезвычайно любопытные предметы с чувством, с толком и без больших расстановок. Объем рассказа будет minimum 1 1/2 печатных листа, но, кажется, наверно два, и очень может быть, что больше. Срок доставки в журнал 10 ноября, это крайний срок, но может быть и раньше. Во всяком случае, никак не позже десятого, так что журнал может напечатать его в ноябрьской книжке. В этом даю честное мое слово, а я имею уверенность, что в честном моем слове еще никто не имеет основания сомневаться. Плата 200 руб. с листа. (В крайнем случае 150.) Но никак не хотелось бы сбавлять цену. И потому лучше настаивать на двухстах. Вещь может быть весьма недурная. Ведь был же любопытен "Мертвый дом". А это — описание своего рода ада, своего рода каторжной "бани". Хочу и постараюсь сделать картину.
Теперь вот что. Простите, многоуважаемый и дорогой Николай Николаевич, что прямо и бесцеремонно Вас беспокою. Я понимаю, что это — беспокойство. Но что ж мне делать? Если я, приехав дней через 15 или 17 (maximum) в Турин, не найду в нем денег, то я буквально пропал. Вы не знаете всех моих обстоятельств, а мне слишком долго их теперь описывать. К тому же Вы были уж раз слишком добры ко мне; а потому спасите меня еще раз.

Вот что надо. По получении этого письма, прошу Вас (как последнюю надежду), сходите немедленно к Боборыкину. Скажите, что я Вас уполномочил. Покажите часть моего письма, если надо; сделайте предложение. (Разумеется, так, чтоб мне было не очень унизительно, хотя за границей очень можно зануждаться. Да к тому же Вы не можете повести дело без достоинства.) Получите деньги и тотчас же вышлите их мне, то есть выдайте брату. Он уж знает, как послать.

Если нельзя кончить дело с Боборыкиным, то хоть в газеты, хоть в "Якорь" 2 (поцелуйте за меня Ап. Григорьева), хоть во всякий другой журнал (разумеется, не в "Русский вестник"), и по возможности избегая "Отечественных записок". Ради Бога, избегите. Даже лучше не надо и денег. Даже можно в "Современник", хотя, может быть, там Салтыков и Елисеев не пустят. (А почем знать, я, может быть, грешу.) Статья моя "Современника" наверно не изуродует. Во всяком случае, можно обратиться прямо к Некрасову. Это sine qua non, и с ним решить дело. Это бы даже очень недурно. Даже лучше "Библиотеки". Некрасов, может быть, не очень на меня сердит. Да и человек он, по преимуществу, деловой. Разумеется, голубчик Николай Николаевич, все дело надо бы было окончить дня в два, много в три. Я пропал, пропал буквально, если не найду в Турине денег. В Неаполь мне не пишите, а пишите теперь прямо в Турин, и умоляю Вас написать во всяком случае.

Получив деньги, снесите их брату. Мне собственно надо 200 р., но никак не меньше, сто же рублей остальных брат отошлет Марье Дмитриевне. Итак, достать надо триста. Теперь все написал. Вверяю Вам себя и почти судьбу мою. Так это для меня важно. Может быть, я Вам потом расскажу. Но теперь умоляю Вас, затем обнимаю от всего сердца и остаюсь

Ваш
Достоевский"


(Приписка на 1-й странице.) "Странно: пишу из Рима и ни слова о Риме! Но что бы я мог написать Вам? Боже мой! Да разве это можно описывать в письмах? Приехал третьего дня ночью. Вчера утром осматривал Св. Петра. Впечатление сильное, Николай Николаич, с холодом по спине. Сегодня осматривал Forum и все его развалины. Затем Колизей! Ну что ж я Вам скажу..."

(Приписка на 2-й странице.) "Поклонитесь от меня всем: Григорьеву и всем. Брату Вашему особенно. Да еще прошу Вас очень, непременно передайте мой привет и поклон от всей души Юлии Петровне. Сделайте это при первом же свидании.
Славянофилы, разумеется, сказали новое слово, даже такое, которое, может быть, и избранными-то не совсем еще разжевано. Но какая-то удивительная аристократическая сытость при решении общественных вопросов".

(Приписка на 3-й странице.) "Не поможет ли Вам в чем-нибудь Тиблен, разумеется в самом крайнем случае. Ему и Евгении Карловне мой поклон. Передайте ей при первом свидании".


х х х

В этом письме отражаются и обыкновенные затруднения, среди которых жил Федор Михайлович, и его манера кабалить себя для добывания средств, и приемы его просьб, излагаемых с волнением и настойчивостию, с повторениями, подробными пояснениями и вариациями. Из письма видно также, что наша редакция была в дурном положении. Дело в том, что Михаил Михайлович, как и многое множество наших дворян, имел очень мало свойств делового человека. Жизнь он вел скромную и был гораздо осмотрительнее Федора Михайловича; но он имел большое семейство, и фабрика его давно уже шла в убыток, давая ему только опору для поддержания кредита и постепенного наращения долгов. Когда журнал пошел с чрезвычайным успехом, он постарался развязаться с невыгодным делом, уплатил долги и продал фабрику. В начале 1863 года я помню, как он похвалился этим, показывая кипу разорванных векселей. Расчет его был очень хороший, но когда неожиданно стряслось запрещение журнала, он оказался вдруг и без денег, и без всякого торгового дела. Удар для него был страшный; между тем мы, сотрудники, не зная его дел и занятые нашими литературными мечтаниями, не догадывались об его беде и даже сердились на него, рассчитывая, что деньги четырех тысяч подписчиков не могли же все уйти на первые четыре книжки журнала и что, следовательно, он напрасно охает и жалуется.

Получив приведенное письмо, я сейчас же отправился к П. Д. Боборыкину, и он объявил мне, что дело самое подходящее и что он может дать денег. Он был в это время редактором "Библиотеки для чтения" и с великим усердием старался поднять этот журнал. К 1863 году знаменитая "Библиотека" так упала, что у нее оказалось только несколько сотен подписчиков. Если не ошибаюсь, с третьей книжки редакторство принял на себя Петр Дмитриевич. Поднимать падающее и начинать дело совершенно не вовремя было в высшей степени не расчетливо; и действительно, много денег и трудов были погублены в этом деле. Но работа шла тогда горячо, и редактор постарался не упустить такого сотрудника, как Федор Михайлович.

На другой день зашел ко мне Михайло Михайлович и выведал у меня и данное поручение, и мои переговоры. Он просил меня приостановиться, говоря, что, может быть, успеет сам найти деньги. Разумеется, ему жаль было и брата и повести, которая без этого пошла бы в его собственный, ожидаемый им журнал. Я имел жестокость отвечать, что не могу ждать, и вечером же сказал П. Д. Боборыкину, чтобы он не медлил. На третий день дело было кончено; Михайло Михайлович отказался от соперничества и послал брату чужие деньги.

Этой запроданной повести, однако, не суждено было явиться в "Библиотеке для чтения". Редактор долго ее ждал, наконец, когда началась "Эпоха", стал требовать денег назад и не скоро их получил. Такой ход дела был очень неприятен, и, по неведению, я винил тут всё бедного Михайла Михайловича. Что касается до Федора Михайловича, то исполнить обещание ему помешали самые уважительные причины. Его жена, Марья Дмитриевна, умирала, и он должен был находиться при ней, то есть в Москве, куда доктора посоветовали перевезти ее. Вопрос был уже не об излечении, а только об облегчении болезни; чахотка достигла последней степени.


Примечания Н.Н. Страхова:

1 Письма свои Федор Михайлович почти без исключения писал очень разборчиво, отчетливо, не пропуская ни одной буквы, ни единого знака препинания. А адрес всегда отличался особенною красотою почерка, полнотою и точностью.

2
"Якорь" была еженедельная газета, с приложением карикатурного листка "Оса". Издателем был Стелловский, редактором Ап. Григорьев. "Якорь" стал выходить в 1863 г. и существовал года полтора.

Стр. 75 – 78

XVII. ГОДЫ ЗА ГРАНИЦЕЮ


Через два месяца после свадьбы, именно 14-го апреля 1867 года, молодые уехали за границу, где им суждено было пробыть гораздо дольше, чем они предполагали и желали. Они вернулись в Петербург только 8-го июля 1871 года, следовательно, провели вне России четыре года с большим лишком. За это время у меня не может быть никаких воспоминаний, кроме заочных. Но зато к этому времени относятся два длинные ряда писем, один к А. Н. Майкову, другой ко мне. Читатель найдет эти письма в приложении и из них всего лучше может познакомиться со многими чертами и внешней и внутренней жизни Федора Михайловича. Скажу несколько слов вообще об этих письмах. В них постоянно слышится чистота намерений, искренность, прямота. Не забудем, что автор их был человек, в котором непрерывно совершались очень сильные и сложные душевные движения; но из писем ясно, что он легко становился выше этих движений и с этой высоты умел судить свои дела и отношения, себя и других, судить беспристрастным, великодушным судом. Он рассказывает свои слабости и затруднения, он волнуется и просит, жалуется и кается, но везде видно, что он никогда не теряет совершенно ни твердости, ни правильного взгляда на обстоятельства и людей.

Письма эти составляли большую отраду тех, к кому они были писаны. Скажу, по крайней мере, про себя, что чем далее шло время, тем наши заочные отношения становились все лучше и теплее, тем оживленнее шла переписка. Всякие мелочи, случайности, посторонние чувства отбрасываются в сторону, когда мы обращаемся к отсутствующему, и потому тут люди сближаются лучшими своими сторонами, и сближаются иногда теснее, чем при свиданиях и разговорах. Но, кроме того, я совершенно убежден, что эти четыре с лишним года, проведенные Федором Михайловичем за границею, были лучшим временем его жизни, то есть таким, которое принесло ему всего больше глубоких и чистых мыслей и чувств. Он очень усиленно работал и часто нуждался; но он имел покой и радость счастливой семейной жизни, и почти все время жил в совершенном уединении, то есть вдали от всяких значительных поводов оставлять прямой путь развития своих мыслей и глубокой душевной работы. Рождение детей, забота об них, участие одного супруга в страданиях другого, даже самая смерть первого ребенка, — всё это чистые, иногда высокие впечатления. Нет сомнения, что именно за границей, при этой обстановке и этих долгих и спокойных размышлениях, в нем совершилось особенное раскрытие того христианского духа, который всегда жил в нем. В его письмах под конец вдруг раздались звуки этой струны; она стала звучать в нем так сильно, что он не мог оставлять эти звуки для себя одного, как это делал прежде. Об этой существенной перемене однако же письма не дают полного понятия. Но она очень ясно обнаружилась для всех знакомых, когда Федор Михайлович вернулся из-за границы. Он стал беспрестанно сводить разговор на религиозные темы. Мало того; он переменился в обращении, получившем большую мягкость и впадавшем иногда в полную кротость. Даже черты лица его носили след этого настроения и на губах появлялась нежная улыбка. Помню маленькую сцену в Славянском комитете. Мы входили вместе, и с нами поздоровался И. И. Петров. "Кто это?" — спросил меня Федор Михайлович, или не знавший его, или забывший, как он беспрестанно забывал людей, с которыми даже часто встречался. Я сказал ему и прибавил: "какой чудесный, чудеснейший человек!" Глаза Федора Михайловича ласково заблестели, он с большою любовью поглядел на других присутствовавших и потихоньку сказал мне: "Да, все люди — существа прекрасные!". Искренность и теплота так и светились в нем при этих словах.

Лучшие христианские чувства, очевидно, жили в нем, те чувства, которые все чаще и яснее выражались и в его сочинениях. Таким он вернулся из-за границы.

Указавши общий характер этого заграничного житья и его внутреннее значение, приведу теперь внешние обстоятельства и подробности, чтобы читатель имел руководящую нить при чтении писем.

В 1867 году (14 апреля), выехавши за границу, Достоевские через Берлин проехали в Дрезден и пробыли здесь два месяца. Федор Михайлович принялся тут за статью "Мои воспоминания о Белинском". Эта статья по условию приготовлялась им для литературного сборника "Чаша", который затеян был в Москве покойным К. И. Бабиковым, одним из молодых сотрудников "Времени" и "Эпохи", автором романа "Глухая улица" и других произведений, имевших некоторый успех и вполне его стоивших. Статья эта была кончена только в Женеве, уже в половине сентября, была отослана А. Н. Майкову, им передана А.Ф. Базунову и затем пропала без вести, как и другие статьи, приготовленные для "Чаши". Этому сборнику не суждено было явиться в свет.

В Дрездене Анна Григорьевна принялась усердно изучать "Галерею". Федор Михайлович также любил ходить туда, но останавливался преимущественно на своих любимых картинах. Это были: "Сикстинская Мадонна", "Ночь" Корреджио, "Христос с монетой" Тициана, "Голова Христа" Аннибала Караччи и "Abendlandschaft" Клод Лоррена. О последней картине с большим одушевлением говорится в "Подростке". Кроме того, он полюбил картины Рюисдаля, особенно его "Охоту".

В половине июня 1867 года Достоевские выехали из Дрездена в Швейцарию, по дороге остановились в Баден-Бадене и вынуждены были прожить здесь полтора месяца. Федор Михайлович увлекся рулеткою, сперва выиграл, потом проигрался, и только благодаря деньгам, полученным от М. Н. Каткова, мог выехать из Баден-Бадена. В Женеву они приехали с 30-ю франками; но душевное настроение Федора Михайловича сейчас же поправилось, когда он избавился, наконец, от душившего его два месяца кошмара —мечты выиграть на рулетке.

В Женеве проведена была зима1867—68 года. Федор Михайлович писал в это время "Идиота", который стал появляться в "Русском вестнике" с января 1868 года. Жизнь Достоевские вели уединенную и однообразную. Федор Михайлович вставал в 11 или 12 часов, пил кофе, садился за работу и работал до 3-х; потом со своей черновой диктовал Анне Григорьевне. В четыре часа они шли обедать в какой-нибудь ресторан; после обеда Федор Михайлович шел читать русские газеты. Вечером перед чаем шли гулять; потом в 10 часов Федор Михайлович снова садился за работу и занимался до 4 или 5 часов утра.

Знакомых в Женеве не было никого, кроме Огарева, который иногда заходил и даже выручал Достоевских в случае крайней нужды, давая взаймы пять или десять франков. Рождение дочери (22 февраля 1868) было большим счастьем для обоих супругов и очень оживило Федора Михайловича. Все свободные минуты он проводил у ее колясочки и радовался каждому ее движению. Но это продолжалось менее трех месяцев. Смерть ее была страшным и неожиданным ударом. Федор Михайлович всю жизнь не мог забыть свою первую девочку и всегда вспоминал о ней с сердечной болью. В одну из своих поездок в Эмс он нарочно съездил в Женеву, чтобы побывать на ее могиле.

В Женеве, кроме того, что все напоминало Достоевским об их потере, было вообще неудобно и неприятно. В конце мая 1868 года им удалось, наконец, из нее выбраться, и они поселились в Vevey, на Женевском озере, и тут провели лето. В начале сентября перебрались через Симплон в Италию, пробыли два месяца в Милане и поселились на зиму (1868—69) во Флоренции. Все это время продолжалось писание "Идиота", окончание которого появилось отдельным приложением к "Русскому вестнику" 1869 (к январской или февральской книжке).

Жизнь во Флоренции была так же однообразна, как в Женеве. Но здесь были знаменитые галереи, и не только Анна Григорьевна, но и Федор Михайлович часто посещали Uffizi и Palazzo Pitti. Любимые его картины были: "Madonna della sedia" и "Иоанн Креститель" Рафаэля. Посещались также, разумеется всегда вдвоем, различные церкви и монастыри.

Федор Михайлович особенно восхищался колокольнею (campanile) собора Maria del Fiore, а также удивительными дверями Battisterio, porta Ghiberti. Восхищение его доходило до того, что он не раз мечтал, как хорошо бы иметь столько денег, чтобы купить фотографию этих дверей в натуральную величину.

Во Флоренции была читальня, где получались и русские газеты и журналы. Кроме того, Федор Михайлович перечитывал здесь писателей сороковых и пятидесятых годов, особенно Бальзака и Жоржа Занда. Знакомых и во Флоренции никого не было, так что в течение десяти месяцев житья в Италии Достоевским не пришлось ни разу говорить с кем-нибудь по-русски. Федор Михайлович всегда, впрочем, с чрезвычайной симпатией относился к итальянцам, находил их простыми и добродушными, а людей из простого народа похожими на русских мужиков и баб.

Иногда Достоевские ходили и в театр, но очень редко, так как постоянно нуждались в деньгах.

В июле 1869 года они оставили Флоренцию и через Венецию, Триест, Вену и Прагу вернулись в Дрезден.

Венеция произвела на Федора Михайловича чарующее впечатление; часто он говорил потом, как о любимой мечте, о желании поехать опять в Венецию, а потом на восток, в Константинополь и Иерусалим.

Сначала решено было поселиться в Праге; Федор Михайлович очень интересовался тогда славянами и хотел познакомиться с Ригром и Палацким. По несчастию, в Праге невозможно было найти меблированной квартиры, а покупать мебель было не на что. Пришлось поселиться в Дрездене. Здесь 14 сентября родилась вторая дочь и наполнила жизнь скитающихся супругов новыми заботами и радостями. Федор Михайлович был очень счастлив, что родилась девочка, как он этого постоянно желал после смерти первой дочери. Он был занят новым дитятею беспрестанно, и первый вопрос его по пробуждении был: "Что Лиля?" Он угадывал и исполнял все ее малейшие желания.

В конце 1869 года писалась повесть "Вечный муж", а весь 1870 год роман "Бесы", который "Русский вестник" стал печатать с начала 1871 года.

Знакомых и в Дрездене было очень мало; Федор Михайлович вообще не любил сближаться с русскими за границею. Газеты читались по-прежнему; Федор Михайлович, как и вся Россия, живо интересовался военными действиями во время франко-прусской войны и приходил в отчаяние от поражения французов, на стороне которых были все его симпатии.

Федор Михайлович во все время пребывания за границею получал "Русский вестник", а с 1869 года и "Зарю". Но кроме того он читал и другие русские книги. Некоторые были взяты им с собою, например, "Странствия инока Парфения", "Сочинения" Белинского, "История России" Соловьева; другие он выписывал, например, "Войну и мир" Л. Н. Толстого. Но постоянным чтением его было Евангелие; он читал его по той самой книге, которую имел в каторге и с которою никогда не расставался.

В Дрездене пришлось пробыть почти два года и, по свидетельству Анны Григорьевны, которой мы обязаны многими из предыдущих подробностей, житье за границею стало особенно тяжело в эти годы для Федора Михайловича. Он все больше тяготился мыслью, что отстал от России, не знает ее. В своих письмах он часто выражает эту мысль и тоску по России. Но воротиться было трудно, потому что нужно было сразу иметь порядочные деньги; приходилось бы не только расплатиться на месте, не только обзаводиться в Петербурге, но и платить по векселям и долгам, оставшимся от "Эпохи". Долго Достоевские поджидали благоприятных обстоятельств; но собрать сколько-нибудь денег им не удавалось. Несмотря на чрезвычайно скромную жизнь, все получавшиеся деньги уходили; значительная часть их шла на поддержку вдовы покойного брата, а также пасынка, кроме того на уплату процентов за заложенные при отъезде вещи (которые в конце концов всё-таки пропали). Не видя выхода из этих затруднительных обстоятельств и в то же время чувствуя, что им стало совершенно невыносимо долее оставаться за границею, Достоевские решились наконец принять все тяжелые последствия своего приезда и вернулись в Петербург 8-го июля 1871 года. Здесь 16-го июля у них родился первый их сын, Федор.
Воспоминания А.П. Сусловой.
ГОДЫ БЛИЗОСТИ С ДОСТОЕВСКИМ.
19 августа, среда Париж

……Сейчас получила письмо от Фёдора Михайловича. Он приедет через несколько дней. Я хотела видеть его, чтоб сказать все, но теперь решила писать.

19 августа

„Ты едешь немножко поздно... Еще очень недавно я мечтала ехать с тобой в Италию и даже начала учиться итальянскому языку: — все изменилось в несколько дней. Ты как-то говорил, что я не скоро могу отдать свое сердце.— Я его отдала в неделю по первому призыву, без борьбы, без уверенности, почти без надежды, что меня любят. Я была права, сердясь на тебя, когда ты начинал мной восхищаться. Не подумай, что я порицаю себя, но хочу только сказать, что ты меня не знал, да и я сама себя не знала. Прощай, милый!

Мне хотелось тебя видеть, но к чему это поведет? Мне очень хотелось говорить с тобой о России".

В эту минуту мне очень и очень грустно. Какой он великодушный, благородный! какой ум! какое сердце! Сальвадор в этот раз просил мой портрет и спрашивал, принимаю ли я его лекарство и лучше ли мне. „Bien vrai?"— спросил он, когда я сказала, что лучше. Он спрашивал еще, когда поеду я в Италию (прежде чем сказал о своем отъезде), так как я ему когда-то говорила об этом, когда мы были только друзья. Я ему сказала, что не знаю, когда. Может, вовсе не поеду, что я хотела поехать с человеком, которого любила.

27, среда.

Сейчас получила письмо от Ф[ёдора]Михайловича] по город[ской] уже почте. Как он рад, что скоро меня увидит. Я ему послала очень коротенькое письмо, которое было заранее приготовлено. Жаль мне его очень.

Какие разнообразные мысли и чувства будут волновать его, когда пройдет первое впечатление горяі Боюсь только, как бы он, соскучившись меня дожидаться (письмо мое придет не скоро), не пришел ко мне сегодня, прежде получения моего письма. Я не выдержу равнодушно этого свидания. Хорошо, что я предупредила его, чтобы он прежде мне написал, иначе что б было. А Сальвадор, он не пишет мне до сих пор...
Много принесет мне горя этот человек.

Того же числа вечером.

Гак и случилось. Едва успела я написать предыдущие строки, как Ф[едор] Михайлович] явился. Я увидела его в окно, но дождалась, когда мне пришли сказать о его приезде, и то долго не решалась выйти. „Здравствуй", — сказала я ему дрожащим голосом. Он спрашивал, что со мной, и еще более усиливал мое волнение, Вместе с которым развивалось его беспокойство.—„Я думала, что ты не приедешь,—сказала я — потому что написала тебе письмо.

— Какое письмо?

— Чтобы ты не приезжал.

— Отчего?

— Оттого, что поздно.

Он опустил голову.

— Я должен все знать, пойдем куда - нибудь,... или я умру.

Я предложила ехать с ним к нему. Всю дорогу мы молчали. Я не смотрела на него. Он только по временам кричал кучеру отчаянным и нетерпеливым голосом „Vite, vite", при чем тот иногда оборачивался и смотрел с недоумением. Я старалась не смотреть на Ф[едора] Михайло-вича]. Он тоже не смотрел на меня, но всю дорогу держал мою руку и по временам сжимал ее и делал какие-то судорожные движения. — Успокойся, ведь я с тобой,— сказала я.

Когда мы вошли в его комнату, он упал к моим ногам и сжимая, обняв, с рыданием мои колени, громко зарыдал: „Я потерял тебя, я это знал!" Успокоившись, он начал спрашивать меня, что это за человек. „Может быть, он красавец, молод, говорун. Но никогда ты не найдешь другого сердца, как мое".

Я долго не хотела ему отвечать.

— Ты отдалась ему совершенно?

— Не спрашивай, это нехорошо,— сказала я.

— Поля, я не знаю, что хорошо и что дурно. Кто он: русский, француз, не мой доктор? Тот (следует слово неразборчивое)?

— Нет, нет.

Я ему сказала, что очень люблю этого человека.

— Ты счастлива?

— Нет.

— Как же это? Любишь и не счастлива, да возможно ли это?

— Он меня не любит.

— Не любит! — вскричал он, схватившись за голову, в отчаянии. Но ты не любишь его, как раба, скажи мне, это мне нужно знать! Не правда ли, ты пойдешь с ним на край света?

— Нет, я... я уеду в деревню — сказала я, заливаясь слезами.

— О Поля, зачем же ты так несчастлива! Это должно было случиться, что ты полюбишь другого. Я это знал. Ведь ты по ошибке полюбила меня, потому что у тебя сердце широкое, ты ждала до 23 лет, ты единственная женщина, которая не требует никаких обязанностей, но чего это стоит: мужчина и женщина не одно и то же. Он берет, она дает.

Когда я сказала ему, что это за человек, он сказал, что в эту минуту испытал гадкое чувство: что ему стало легче, что это несерьезный человек, не Лермонтов. Мы много еще говорили о посторонних предметах. Он мне сказал, что счастлив тем, что узнал на свете такое существо, как я. Он просил меня оставаться в дружбе с ним и особенно писать, когда я особенно счастлива или несчастлива. Потом предлагал ехать в Италию, оставаясь как мой брат. Когда я ему сказала, что он, верно, будет писать свой роман, он сказал: „За кого ты меня принимаешь! Ты думаешь, что все пройдет без всякого впечатления". —Я ему обещала притти на другой день. Мне стало легче, когда я с ним поговорила. Он понимает меня.…..

6 сентября. Баден - Баден.

Путешествие наше с Ф[едором] Михайловичем] довольно забавно; визируя наши билеты, он побранился в папском по-сольстве; всю дорогу говорил стихами, наконец здесь, где мы с трудом нашли 2 ком[наты] с двумя постелями, он расписался в книге „Officier", чему мы очень смеялись. Все время он играет на рулетке и вообще очень беспечен. Дорогой он сказал мне, что имеет надежду, хотя прежде утверждал, что нет. На это я ему ничего не сказала, но знала, что этого не будет. Ему понравилось, что я так решительно оставила Пар[иж], он этого не ожидал. Но на этом еще нельзя основывать надежды — напротив. Вчера вечером эти надежды особенно высказались.

Часов в 10 мы пили чай. Кончив его, я, так как в этот день устала, легла на постель и попросила Ф[едора] Михайловича] сесть ко мне ближе. Мне было хорошо. Я взяла его руку и долго держала в своей. Он сказал, что ему так очень хорошо сидеть.

Я ему говорила, что была к нему несправедлива и груба в Пар[иже], что я как будто думала только о себе, но я думала и о нем, а говорить не хотела, чтобы не обидеть. Вдруг он внезапно встал, хотел итти, но запнулся за башмаки, лежавшие подле кровати, и так же поспешно воротился и сел.

— Ты куда-ж хотел итти? — спросила я.

— Я хотел закрыть окно.

— Так закрой, если хочешь.

— Нет, не нужно. Ты не знаешь, что сейчас со мной было!— сказал он с странным выражением.

— Что такое?— Я посмотрела на его лицо, оно было очень взволновано.

— Я сейчас хотел поцеловать твою ногу.

— Ах, зачем это?—сказала я в сильном смущении, почти испуге и подобрав ноги.

— Так мне захотелось, и я решил, что поцелую.

Потом он меня спрашивал, хочу ли я спать, но я сказала, что нет, хочется посидеть с ним. Думая спать и раздеваться, я спросила его, придет ли горничная убирать чай. Он утверждал, что нет. Потом он так смотрел на меня, что мне стало неловко, я ему сказала это.

— И мне неловко,— сказал он с странной улыбкой.

Я спрятала свое лицо в подушку. Потом я опять спросила,— придет ли гор[ничная], и он опять утверждал, что нет.

— Ну так поди к себе, я хочу спать—сказала я.

— Сейчас, — сказал он, но несколько времени оставался.

Потом он целовал меня очень горячо и, наконец, стал зажигать для себя свечу. Моя свечка догорала.

— У тебя не будет огня,— сказал он.

— Нет, будет, есть целая свечка.

— Но это моя.

— У меня есть еще.

— Всегда найдутся ответы,—-сказал он улыбаясь, и вышел.

Он не затворил своей двери и скоро вошел ко мне под предлогом затворить мое окно. Он подошел ко мне и посоветовал раздеваться.

— Я разденусь,— сказала я, делая вид, что только дожидаюсь его ухода.

Он еще раз вышел и еще раз пришел под каким-то предлогом, после чего уже ушел и затворил свою дверь. Сегодня он напомнил о вчерашнем дне и сказал, что был пьян. Потом он сказал, что мне, верно, неприятно, что он меня так мучит. Я отвечала, что мне это ничего, и не распространялась об этом предмете, так что он не мог иметь ни надежды ни безнадежности. Он сказал, что у меня была очень коварная улыбка, что он, верно, казался мне глуп, что он сам сознает свою глупость, но она бессознательна.

Того же дня вечером.

Я сейчас вспомнила сестру, она осудила бы меня за поездку в Италию, но я себя не осуждаю. Какая-то страсть влечет меня путешествовать: знать, видеть, и что же, разве она незаконна?

Вообще тот катехизис, который я прежде составила и исполнением которого гордилась, кажется мне очень узким. Это было увлечение, которое повело бы к ограниченности и тупости. Не есть ли, однако, это переход к тому совер[шенно] новому и противоположному пути.... Нет, тогда бы я призналась себе, ведь я же его обдумала и притом теперь я спокойна. Я замечаю, что в мыслях у меня совершается переворот.

Ф[едор] Михайлович] проигрался и несколько озабочен, что мало денег на нашу поездку. Мне его жаль, жаль, отчасти, что я ничем не могу заплатить за эти заботы, но что же делать — не могу. Неужели - ж на мне есть обязанность — нет, это вздор

14 сентября. Турин. 1863.

Вчера мы обедали с Ф[едором] Михайловичем] в нашей гостинице за table d'hфte. Обедающие были все французы, молодые люди; один из них очень нагло посматривал на меня, и даже Ф[едор] Михайлович] заметил, что он как-то двусмысленно кивал на меня своему товарищу. Ф[едорэ] Михайловича] взбесило и привело в затруднение потому, что ему довольно трудно в случае нужды меня защищать. Мы решились обедать в другой гостинице. После того, как француз кивнул на меня своему соседу, Ф[едор] Михайлович] подарил его таким взглядом, что тот опустил глаза и начал острить очень неудачно

17 сентября, Турин. 1863.

На меня опять нежность к Ф[едору] Михайловичу]. Я как-то упрекала его, а потом почувствовала, что неправа, мне хотелось загладить эту вину, я стала нежна с ним. Он отозвался с такой радостью, что это меня тронуло, и стала вдвое нежнее.

Когда я сидела подле него и смотрела на него с лаской, он сказал: „Вот это знакомый взгляд, давно я его не видал". Я склонилась к нему на грудь и заплакала.

Когда мы обедали, он, смотря на девочку, которая брала уроки, сказал: „Ну вот, представь себе, такая девочка с стариком, и вдруг какой-нибудь Наполеон говорит: „истребить весь город". Всегда так было на свете".

24 сентября. Четверг. Ливорно. На палубе.

Вчера была сильная качка, я думала, что мы погибаем. На корабле есть матрос, говорящий по-русски, и норвежец-писатель, который переводил и читал кое-что из русской литературы, пожилой человек. Сегодня мы должны целый день стоять в Ливорно, затем, что корабль наш берет новый груз. Матрос, говорящий по-русски, водил меня по кораблю, когда это было мне нужно, и при этом говорил мне „ты", что мне очень понравилось (это напоминает русского мужика, который не употребляет „вы"), да ведь он и учился у мужиков.

Сейчас пришли два итальянца, с которыми вместе мы переезжали „Мон-Сенис": один очень молодой, другой — лет 32, оба очень серьезные, даже строгие; дорогой старший читал „Petit Napoleon". Младший предлагал тогда мне виноград.

Они оба мне нравятся. Тот итальянец, что у нас на корабле, который так усердно спрашивает меня о здоровьи и ухаживает за всеми больными, мне не нравится, он больше похож на француза, особенно, когда разговаривает с молоденькой девочкой, за которой он приударяет как-то на французский лад.

В эту минуту я сижу на верхней палубе очень близко к двум итальянцам. Француженка, едущая на поклонение св. Петру, проходя мимо меня, сказала, что я, верно, не хочу даром терять времени. Я отвечала, что имею слишком много работы и жалею, что в дороге много приходится даром терять времени.

Рим. 29 сентября.

Вчера Ф. М. опять ко мне приставал. Он говорил, что я слишком серьезно и строго смотрю на вещи, которые того не стоят. Я сказала, что тут есть одна причина, которой прежде мне не приходилось высказать. Потом он сказал, что меня заедает утилитарность. Я сказала, что утилитарности не могу иметь, хотя и есть некоторое поползновение. Он [не] согласился, сказав, что имеет доказательства. Ему, повидимому, хотелось знать причину моего упорства. Он старался ее отгадать.

— Ты не знаешь, это не то, — отвечала я на раньше его предположения.

У него была мысль, что это каприз, желание помучить.

— Ты знаешь,— говорил он,— что мужчину нельзя так долго мучить, он, наконец, бросит добиваться.

Я не могла не улыбнуться и едва не спросила, для чего он это говорил.

— Всему этому есть одна главная причина — начал положительно (после я узнала, что он не был уверен в том, что говорил), — причина, которая внушает мне омерзение; — это полуост[ров].

Это неожиданное напоминание очень взволновало меня.

— Ты надеешься.

Я молчала.

— Теперь ты не возражаешь,— сказал он,— не говоришь, что это не то.

Я молчала.

— Я не имею ничего к этому человеку, потому что это слишком пустой человек.

— Я нисколько не надеюсь, мне нечего надеяться, — сказала я, подумав.

— Это ничего не значит, рассудком ты можешь отвергать все ожидания, это не мешает.

Он ждал возражения, но его не было, я чувствовала справедливость этих слов.

Он внезапно встал и пошел лечь на постель. Я стала ходить по комнате. Мысль моя вдруг обновилась, мне, в самом деле, блеснула какая-то надежда. Я стала, не стыдясь, надеяться.

Проснувшись, он сделался необыкновенно развязен, весел и навязчив. Точно он хотел этим победить внутреннюю обидную грусть и насолить мне.

Я с недоумением смотрела на его странные выходки. Он будто хотел обратить все в смех, чтоб уязвить меня, но я только смотрела на него удивленными глазами.

— Не хороший ты какой,— сказала я наконец просто.

— Чем? Что я сделал?

— Так, в Пар[иже] и Турине ты был лучше. Отчего ты такой веселый?

— Это веселость досадная,— сказал он и ушел, но скоро пришел опять.

— Нехорошо мне, — сказал он серьезно и печально. — Я осматриваю все как будто по обязанности, как будто учу урок; я думал, по крайней мере, тебя развлечь.

Я с жаром обвила его шею руками и сказала, что он для меня много сделал, что мне очень приятно.

— Нет, — сказал он печально,— ты едешь в Испанию.

Мне как-то страшно и больно — сладко от намеков о С[альвадоре]. Какая, однако, дичь во всем, что было между мной и Сальв[адором]. Какая бездна противоречий в отношениях его ко мне!

Ф[едор] Михайлович] опять все обратил в шутку и, уходя от меня, сказал, что ему унизительно так меня оставлять (это было в 1 час ночи. Я раздетая лежала в постели). „Ибо россияне никогда не отступали".

6 октября. Неаполь.

В Риме раз на улице встретила процессию: вели двух воров, молодых людей (20 и 16); на это зрелище сбежалась смотреть огромная толпа, дамы в экипажах останавливались и приподнимались.

В Неаполе, как только вышли в первый день на улицу, какая-то женщина сунула мне в руку желтый цветок и стала требовать денег; я встретила несколько таких женщин в первый день, но теперь их более нет. Дети тоже пристают с просьбой…….одно слово неразобрано) и когда одному дашь,—собирается около целая куча. Если не даешь, они выпрашивают всеми средствами: смешат вас, делают вам гримасы, кувыркаются перед вами, развертывают свои лохмотья и показывают голое тело. Когда извозчику прибавишь хоть гривенник, он бросится целовать руки. Если на улице чего спрашиваешь и не можешь столковать, собирается целая куча и стараются растолковать.

Вчера была в Колизее. Солдат, который провожал туда, тотчас мне сказал, что я русская, узнал по лицу. В трактире, подле Колизея, встретился какой-то господин, который заговорил по-русски; начал с того, что такую вдруг резкую перемену климата встретил он в несколько дней тут (он из Петербурга) и перешел к тому, что Генуя скучна, не дает ничего для жизни умственной, что он ее не любит, несмотря на то, что уроженец генуэзский и предки его там существовали за семьсот лет назад и у него там имение.

Он успел сообщить мне, что у него в России жена и 10 человек детей, что он знает Россию и был управляющим, что в Неаполе служит тут.

По дороге от Рима до Неаполя нас очень часто обыскивали и беспрестанно требовали паспорты.

Париж, 22 октября

…….. На дороге, на корабле, в самом Неаполе мы встретили

Гер[цена] со всем семейством. Ф|едор] Михайлович] меня представил, как родст[венницу], весьма неопределенно. Он вел себя со мной при них как брат, даже ближе, что должно было

несколько озадачить Г[ерцена]. Ф[едор] Михайлович] много говорил ему обо мне и Г[ерцен] был внимателен. С мол[одым] Г[ерценом] я тоже говорила. Это какой-то отчаявшийся юноша.

Я, говоря о моих заграничных I впечатлениях], сказала, что везде нахожу более или менее гадость, а он доказывал, что не более и менее, а везде одинаково гадко. Во время моего разговора с ним, Ф[едор] Михайлович], когда я была одушевлена, прошел мимо и не остановился, я подозвала его, он обрадовался. Молодой Г[ерцен] сказал, что зимой будет в Париже и придет ко мне, спросил мой адрес, но прибавил, что узнает его от Б.). Я рассказала Ф[едору] Михайловичу], тот мне посоветовал дать адрес, чтоб таким образом больше показать внимания. При прощаньи (в Ливорно), я дала Г[ерцену] адрес. Ф[едор] Михайлович] провожал Г[ерцена] и был у них в гостинице. Возвратясь, он неспокойно сказал, чтобы я ему непременно написала, если у меня будет Г[ерцен]. Я обещала. Вообще он ничего не говорил со мной о молодом Г[ерцене], но когда я первая довольно легко заговорила, он продолжал и отозвался не с моим адресом. На ней была записана Александром] фраза отца: „С одним рассудком люди не далеко бы ушли".

В день от'езда из Неаполя мы с Ф[едором] Михайловичем] поссорились, а на кор[абле], в тот же день, под влиянием встречи с Г[ерценом], которая нас одушевила, об'яснились и помирились (дело было из-за эмансипации женщин). С этого дня мы уже не ссорились; я была с ним почти как прежде и расставаться с ним мне было жаль.
1861 год

31 июля. Письмо Ф.М. Достоевского Я.П. Полонскому: «Сколько раз мечтал я, с самого детства, побывать в Италии <…> А вместо Италии попал в Семипалатинск, а прежде того в Мёртвый дом». ПСС т. XXVIII2, 19-20

1862 год

18(30) июня. Письмо М.М. Достоевского Фёдору Михайловичу: «Тебе есть о чём писать <…> Ты вот недавно видел немецкого человека, а скоро увидишь французского, а потом итальянского и швейцарского. Впечатлений будет множество. Просто открой свою записную книжку, перепиши мне из неё несколько страниц, да и пошли ко мне». Достоевский. Материалы и исследования. Стр. 535

16(28) июля. Ф.М. Достоевский визирует паспорт в австрийском посольстве, в генеральных консульствах Франции и России, в Апостолическом посольстве (Италия) для получения разрешения на въезд в Австрию, Италию, Германию, Рим, Швейцарию. РГБ. Ф.93.1.4.7.

После 22 июля. Письмо Ф.М. Достоевского из Женевы к брату Михаилу Михайловичу (не сохранилось) с просьбой выслать 100 руб. во Флоренцию. ПСС т. XXVIII2 ,513 Список № 139

28 июля (9 августа). В паспорте Ф.М. Достоевского под этой датой появляется запись, разрешающая въезд в Италию. РГБ. Ф. 93.1.4.7.

29 июля (10 августа). Ф.М. Достоевский и Н.Н. Страхов направляются во Флоренцию через Турин, Геную, Ливорно. Ф.М. Достоевский визирует свой паспорт на пограничной станции Белльгард. Материалы и исследования. Т. 8, стр. 293

31 июля (12 августа). Ф.М. Достоевский и Н.Н. Страхов приезжают в Турин. Воспоминания Страхова: «В Турине мы ночевали, и он своими прямыми и плоскими улицами показался Фёдору Михайловичу напоминающим Петербург». Материалы и исследования. Т. 8 Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб, 1883 (ПСС Ф.М. Достоевского, т. 1) Отд.1 стр. 244

1(13) августа. Ф.М. Достоевский и Н.Н. Страхов едут из Турина в Геную, оттуда в Ливорно. Возможно, в Ливорно они прибывают 3(15) августа и в тот же день отправляются во Флоренцию. Материалы и исследования. Т. 8, стр. 283 Воспоминания Н.Н. Страхова: «Мы пустились в путь через Монсенис и Турин в Геную; там сели на пароход, на котором приехали в Ливорно, а оттуда по железной дороге во Флоренцию». Материалы и исследования. Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб, 1883 (ПСС Ф.М. Достоевского, т. 1) Отд.1. стр. 244

3(15) августа. Ф.М. Достоевский и Н.Н. Страхов приезжают во Флоренцию и останавливаются в гостинице-пансионе «Швейцария» на перекрёстке улиц Торнабуони и Винья Нова. Материалы и исследования. Т. 5, стр. 204

4(16) августа. Записывается в Научно-литературный кабинет Вьёсё, ежедневно читает там газеты. Кабинет находится «в палаццо Буондельмонте на площади Санта Тринита, которую пересекает улица Торнаубони, на расстоянии одного квартала от гостиницы-пансионата «Швейцария, в нескольких метрах хотьбы от него» Материалы и исследования. Т. 5, стр. 204-208

Воспоминания Н.Н. Страхова: « Тогда только что вышел роман В. Гюго «Les Miserables» и Фёдор Михайлович покупал его том за томом. Прочитавши сам, он передавал книгу мне, и тома три или четыре было прочитано за эту неделю» Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб, 1883 (ПСС Ф.М. Достоевского, т. 1) Отд.1. стр. 244

«Но всего приятнее были вечерние разговоры на сон грядущий за стаканом красного местного вина». Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб, 1883 (ПСС Ф.М. Достоевского, т. 1) Отд.1. стр. 245

«…вы объявили мне с величайшим жаром, что есть в направлении моих мыслей недостаток, который вы ненавидите, презираете и будете преследовать всю свою жизнь…» ЛН. Т. 86, стр.560

Не позднее 11(23) августа. Письмо Ф.М. Достоевского из Флоренции к брату Михаилу Михайловичу 9 (не сохранилось) с просьбой о деньгах и сообщением о скором возвращении в Петербург. ПСС т. XXVIII2, cтр. 513 Список № 140

Около 12(24) августа. Выезжает из Флоренции через Милан в Венецию. Материалы и исследования. Т. 8, стр. 285

14(26) августа. Отмечает паспорт на пограничной станции Пескьера между Ломбардией и Австро-Венгрией. Материалы и исследования. Т. 8, стр.285
1863 год

Июня 30. Из канцелярии министра внутренних дел сообщают петербургскому генерал-губернатору А.А. Суворову о высочайшем разрешении Ф.М. Достоевскому выехать за границу.— ЦГАОР1. Ф. III. Отд. 1. Л. 11.

Июля 23. Ф.М. Достоевский подает заявление на имя Е.П. Ковалевского с просьбой предоставить ему взаймы из капитал Литературного фонда ссуду в 1500 руб. для поездки за границу с целью «поправления» здоровья и «для совета с европейскими врачами — специалистами о падучей болезни». ПСС, т. ХХVІІІ2 , 37. В этот же день состоялось 90-е заседание Комитета Литературного фонда, на котором присутствовали Е.П. Ковалевский, В.П. Гаевский, Н.В. Калачев, Г.А. Щербатов; слушалось «прошение Ф.М. Достоевского о ссуде ему, на поездку за границу, 1500 р. с. до 1 февраля 1864 г. В объяснение своевременной уплаты этих денег с процентами, Достоевский предоставляет Обществу право собственности на все его сочинения, обязываясь совершить передачу этого права законным обязательством, совершенным у маклера». Было решено: «Выдать 1500 р. до 1 февраля 1864 г. с 5%, под предлагаемое обеспечение, с совершением законного акта, который хранить в кассе общества».— ГПБ2. Ф. 438. № 1. Л. 273—274.

1 ЦГАОР – Государственный Архив Российской Федерации, бывший Центральный государственный архив Октябрьской революции

2 ГПБ – Российская национальная библиотека, бывшая Государственная Публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (Санкт-Петербург)



Августа около 4. Утро. Ф.М.Достоевский выезжает из Петербурга за границу.— Материалы и исследования. Т. 8. С. 288.

Августа 6 (18). Ф.М. Достоевский в Берлине – ПСС, т. ХХVІІІ2 , 538.

Августа около 6 (18). Ф.М. Достоевский пишет к А.П. Сусловой, M.М. и М.Д. Достоевским (письма не сохр.).— ПСС, т. ХХVІІІ2, 514. Список. № 144.

Августа 7 (19). А.П. Суслова в конце дневниковой записи, относящейся к ее внезапному роману со студентом-испанцем Сальвадором, отмечает: «Сейчас получила письмо от Фёдора Михайловича. Он приедет через несколько дней. Я хотела видеть его, чтоб сказать всё, но теперь решила писать». Далее А.П. Суслова приводит текст своего письма: «Ты едешь немножко поздно… Ещё очень недавно я мечтала ехать с тобою в Италию…..» ».—Суслова.1 47—48.

Сложная история взаимоотношений Ф.М. Достоевского и А.П. Сусловой, а также факт ее увлечения Сальвадором нашли художественное преломление в романе «Игрок».— ПСС, т. V, 400.

Ф.М.Достоевский выезжает из Берлина через Дрезден и Франкфурт-на-Майне, направляясь в Висбаден.— ПСС, т. ХХVІІІ2 , 40.

Августа 9 (21)—12 (24). Ф.М. Достоевский проводит эти дни за игрой в рулетку в Висбадене и выигрывает крупную сумму.— ПСС, т. ХХVІІІ2, 538.

Августа 14 (26). Утром. Ф.М. Достоевский приезжает в Париж. Поселившись в гостинице, пишет письмо (не сохр.) к А.П. Сусловой.- ПСС, т. ХХVIII2 , 514. Список. № 148.

Августа 15 (27). Днем. А.П. Суслова записывает в дневнике, что получила от Ф.М. Достоевского письмо «по город<ской> уже почте».

1 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С. Долинина. М.,1928.


Вечером Ф.М.Достоевский, не получив письма от Сусловой, приходит к ней. Ф.М. Достоевский с Сусловой едут в гостиницу к Ф.М. Достоевскому, и там происходит объяснение, завершившееся тем, что он предложил ей «ехать в Италию», «оставаясь как <…>брат» - Суслова2. С. 50

Августа 16 (28). Ф.М. Достоевский пишет H.М. Достоевскому, извещая, что дорогой у него был «легкий припадок падучей». Беспокоится о здоровье брата и о том, где он находится: у А.М. Голеновской или в больнице. Говорит о сочувствии брату «одной особы» (А.П. Сусловой), которая «даже заплакала, когда я рассказал о твоей болезни». Сообщает, что у врача еще не был, потому что «не огляделся и не отдохнул еще». Беспокоится о здоровье М.Д. Достоевской, о поведении П.А. Исаева, спрашивает, не навещала ли Николая Михайловича В.Д. Констант: «Я ее очень люблю; милое благородное существо». Намеревается, «осмотревшись», начать посещать «одну известную кофейную, где есть русские газеты». Передает поклоны А.М. и Н.И. Голеновским, «равно как и всем, кто хороший человек».— ПСС, т. ХХVIII2, 38.

Письмо Ф.М. Достоевского П.А. Исаеву. Спрашивает пасынка, держал ли он экзамен и выдержал ли его. Просит писать, не откладывая. Сообщает, что намеревается поехать из Парижа в Италию и что деньги за Пашу заплатит М.В. Родевичу В.Д. Констант. Просит сообщить все, что Исаев услышит о М.Д. Достоевской.— ПСС, т. ХХVIII239.

Августа до 22 (сентября до З). Ф.М. Достоевский визирует свой и А.П. Сусловой билеты в генеральном консульстве России в Париже — с целью получить разрешение на въезд в Италию, Австрию, Германию, Швейцарию и Рим. Суслова свидетельствует, что он при этом «побранился в нашем посольстве». (Суслова. С. 58). Не обошлось без ссоры и в итальянском посольстве. Ф.М. Достоевский рассказал об этом А.Е Врангелю, а тот сохранил этот рассказ в своей книге, приведя его в качестве примера того, «до какой степени нервности и раздражительности он подчас доходил».— Врангель. С. 217.

2 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С.Долинина. М.,1928.


Августа 22 (Сентября 3). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова уезжают из Парижа. Суслова записывает в дневнике: «Дорогой мы разговорились с Ф<едором> М<ихайловичем> о Лермонтове <…>Дорогой он сказал мне, что имеет надежду, хотя прежде утверждал, что нет. На это я ему ничего не сказала, но знала, что этого не будет. Ему понравилось, что я так решительно оставила Пар<иж>...».—Суслова3. С. 57—58.

M.М. Достоевский в письме от 22 августа сообщает брату о смерти А.А. Куманина, последовавшей 10 августа. «Само собой,— пишет он о наследстве,— что нам не на что надеяться». Сообщает о том, что посетил больного H.М. Достоевского: «Ему было лучше и он бродил по комнате и по саду<…> Письмо твое мне показалось странным в одном месте. Ты пишешь о предчувствиях и нигде ни одного слова об Аполлинарии. Уж не случилось ли что-нибудь?». Сообщив о своем полном безденежье и поблагодарив Ф.М. Достоевского за высланные им деньги, восклицает: «Позволят ли мне "Время"? Если нет, я просто погиб. И теперь уж начинаю погибать».— Достоевский. Материалы и исследования. С. 540—541.

Августа 23 (сентября 4). Ф.М.Достоевский и А.П. Суслова приезжают в Баден-Баден и «с трудом» находят «2 ком<наты> с двумя постелями».— Суслова4. С. 58.

Августа 24—27 (сентября 5—8). В один из этих дней Ф.М. Достоевский посещает И.С. Тургенева, а тот в ближайшие дни наносит ответный визит. 15 (27) сентября Тургенев пишет П.В. Анненкову, отправляя ему вместе с письмом рукопись повести «Призраки»: «Достоевский (который на днях посетил меня в Бадене) просил меня подождать до октября, в надежде, что, может быть, его журнал опять разрешат; в таком случае, разумеется, моя вещь должна появиться у него». (См.: Тургенев. Письма. T. V. С. 157). В более позднем письме к Тургеневу Ф.М. Достоевский признается, что, несмотря на то, что ему «многое надо было сказать» ему и «выслушать» от него — «...у нас как-то это не вышло». – ПСС, т. ХХVІІІ2 , 54.

3 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С.Долинина. М.,1928.

4 Там же


Августа 25 (сентября 6). Днем. Объяснение Д. с А.П. Сусловой. Вечером. Ф.М. Достоевский на рулетке. А.П. Суслова записывает: «Ф.М. проигрался и несколько озабочен, что мало денег на нашу поездку. Мне его жаль, жаль отчасти, что я ничем не могу заплатить за эти заботы, но что же делать — не могу. Неужели ж на мне есть связанность — нет, это вздор» — Суслова5. С. 60.

Августа 27 (сентября 8). Перед отъездом из Бадена Ф.М. Достоевский идет на рулетку и проигрывается, сохранив всего 6 наполеондоров, с которыми он и А.П. Суслова смогли выехать в Турин. В этот же день Ф.М. Достоевский пишет к В.Д. Констант, извещая ее о проигрыше и прося передать M.М. Достоевскому (которому тоже пишет письмо — не сохр.) для пересылки в Турин 100 руб. из посланных для М.Д. Достоевской денег. «Я выехал из Парижа, чтоб ехать в Рим<…> остановлюсь в Турине ждать из Петербурга денег». Сообщает, что написал и Марии Дмитриевне (письмо не сохр.) и просил ее выслать ему 100 руб. «Я в Турине буду без гроша и заложу или продам часы». В заключение пишет: «Приключения бывают разные; если б их не было, то и жить было бы скучно».— ПСС, т. ХХVІІІ2 , 42-43

Августа 29 (сентября 10). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова приезжают в Турин.— ПСС, т. ХХVІІІ2, 538.

Сентября 2. M.М. Достоевский в письме из Петербурга сообщает, что высылает деньги; спрашивает о причинах внезапного отъезда Ф.М.Достоевского из Парижа; передает слух, что по завещанию покойного А.А. Куманина им «не помножку» оставлено. Передает поклон А.П. Сусловой и удивляется: «Не понимаю, как можно играть, путешествуя с женщиной, которую любишь». Сообщает, что Н.М. Достоевский «в клинике<…> и лечится у Бессера<…> Он надеется, боится только за глаза».— Достоевский. Материалы и исследования. С. 541-542.

5 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С.Долинина. М.,1928.


Сентября 5 (17). Запись А.П. Сусловой о Ф.М. Достоевском, свидетельствующая о возникновении замысла будущего «Преступления и наказания»: «Когда мы обедали, он, смотря на девочку, которая брала уроки, сказал: "Ну вот, представь себе, такая девочка со стариком, и вдруг какой-нибудь Наполеон говорит: «истребить весь город». Всегда так было на свете"». — Суслова6. С. 60;

Сентября 8 (20). Ф.М. Достоевский отвечает на письмо M.М. Достоевского от 2 сентября. ПСС, т. XXVIII2, 44-46

Ф.М. Достоевский пишет письмо В.Д. Констант. ПСС, т. XXVIII2, 46-48

Сентября 9 (21). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова уезжают из Турина.—ПСС, т. XXVIII2, 538

Сентября 10 (22). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова приезжают в Геную.—Суслова7. С. 60

Сентября 11 (23). Вечером. Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова выезжают из Генуи пароходом.— Суслова8. С. 60

Сентября 12 (24). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова на борту парохода. Плавание сопровождается сильной качкой. Суслова замечает в дневнике: «думала, что мы погибаем». В этот же день пароход стоял в Ливорно, но пассажиры не сходили на берег.— Суслова9. С. 61.

6 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С.Долинина. М.,1928.

7 Там же

8 Там же

9 Там же


Сентября 14 (26). H.Н. Страхов пишет Ф.М. Достоевскому о петербургских новостях: «Ап. Григорьев <…>половину времени пьет и ко мне не ходит <…>Серов блаженствует. Он пишет "Рогнеду", должно быть, отличную вещь; там будет изумительный трепак<…> Ф. Берг затеял издать "Полное собрание" Гейне <…> Полонский получил место цензора и переселился к Харлам<ову> мосту. С ним поселился Бибиков...».—Шестидесятые годы. С. 255.

Сентября не позднее середины. Ф.М. Достоевский написал и отправил несколько писем М.Д. Достоевской (не сохр.).— ПСС, т. ХХVІІІ2 , 516. Список. № 154.

Они упоминаются в письме Ф.М. Достоевского из Рима к П.А. Исаеву от 18 (30) сентября. В ПСС датировка (Сентябрь 1863) не точна: письма были написаны до письма Исаеву.

Сентября 16 (28). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова приезжают в Рим, «опоздав дорогой» (они должны были приехать сюда еще 13 (25) сентября). ПСС, т. ХХVIII2, 49.

Ответ M.М. Достоевского на письмо Ф.М. Достоевского от 8 (20) сентября. Сообщает, что H.М. Достоевский поправляется и что дело о разрешении Времени еще длится: «Надежды есть у меня большие <…>Боюсь только, что решение выйдет не раньше половины будущего м<еся>ца». Сожалеет, что Ф.М. Достоевский при свидании с И.С. Тургеневым не взял у него повесть «Призраки»: «Знаешь ли ты, что значит теперь для нас Тургенев? Если можно, на обратном пути заезжай в Баден и исхить у него повесть. Как бы ни назывался наш журнал, а начать повестью Тургенева — ведь это успех».—Достоевский. Материалы и исследования. С. 542—543.

Сентября 18 (30). Ф.М. Достоевский в письме к H.Н. Страхову впервые излагает «сюжет рассказа», из которого в 1866 г. вырос роман «Игрок». ПСС, т. XXVIII2, 49-53

Сентября 23 (октября 5). Вероятно, в этот день или накануне Ф.М. Достоевский с А.П. Сусловой уезжают из Рима.—Суслова10. С. 64.

10 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С.Долинина. М.,1928.


Сентября 24 (октября 6). Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова в Неаполе. Суслова записывает в дневнике: «По дороге от Рима до Неаполя нас очень часто обыскивали и требовали паспорты».— Суслова11. С. 64.

Сентября 29. H.Н. Страхов отвечает на письмо Ф.М. Достоевского от 18 (30) сентября. Извещает его, что П.Д. Боборыкин согласился выслать деньги за предлагаемую повесть, a M.М. Достоевский на это не согласился. «О журнале,— пишет Страхов, — до сих пор ничего еще не решено <…>Между тем, если бы Михайло Михайлович хоть раз повидался с Валуевым, то, конечно, все бы мы знали определенно свое положение...».— Шестидесятые годы. С. 257.

Сентября 30. П.Д. Боборыкин в письме из Петербурга благодарит Ф.М. Достоевского за обещанный им для Б<иблиотеки>д<ля>Чт<ения> «рассказ»; просит известить, «в какой книжке приблизительно» он может появиться и как он будет озаглавлен. Предлагает уступить будущий роман ему и обещает «половину гонорария вперед». «Я душевно желал бы,— заверяет он Ф.М. Достоевского, — не ограничиться одними сношениями по журналу, а здесь в Петербурге лично сойтись с Вами и выразить Вам мое глубокое сочувствие к Вам как человеку и писателю».— Гроссман. Жизнь и труды. С. 127.

Октября 1 (13). Ссора Ф.М. Достоевского с А.П. Сусловой в день отъезда из Неаполя . Суслова12. С. 65.

11 Годы близости с Достоевским. Дневник.- Повесть. – Письма. Вступительная статья и примечания А.С.Долинина. М.,1928.

12 Там же


Ф.М. Достоевский и А.П. Суслова на пароходе, отправляющемся из Неаполя, встречаются с Герценом. Между Д. и Герценом происходит разговор о диалогическом построении сочинения Герцена «С того берега» ПСС, т. XXI, 8. Предметом бесед между ними были также судьбы России и Запада, роль православия в изменении и оздоровлении мира (Герцен. Летопись. 1859—1864. С. 566). В «Письмах к противнику» Герцен упоминает о «встрече на пароходе между Неаполем и Ливорно» с «русским, который читал сочинения Хомякова в новом издании»; Герцен «попросил у него книгу и прочел довольно много».—Герцен. T. XVIII. С.279.

В черновиках к «Дневнику писателя» за октябрь 1876 г. Ф.М. Достоевский, вспоминая о разговоре в этот день с Н.А. Герцен, замечает, что она «...грустила об отце, о том, что в России все от него отвернулись, считают его изменником», но «не вдавалась передо мною в защиту его, не объясняла его убеждений». (ПСС, т. XXIII, 324).

Октября 2 (14)—3 (15). Пароход останавливается в Ливорно, и Ф.М. Достоевский идет провожать Герцена в гостиницу, где и обедает с ним и его семьей.—Герцен. Летопись. 1859—1864. С. 567.

Возможно, что Ф.М. Достоевский пробыл здесь 2 дня. Вероятно, в Ливорно же он расстался с А.П. Сусловой, собиравшейся в Париж.

Октября около 5 (17). Ф.М. Достоевский приезжает в Турин и на следующий день предполагает ехать в Россию.— ПСС, т. ХХVIII2 , 53.

Октября 6 (18). Ф.М. Достоевский пишет письмо к И.С. Тургеневу

Октября 7 (19). Ф.М. Достоевский получает деньги от П.Д. Боборыкина отправленные из Петербурга в последних числах сентября. Уезжает из Турина в Гамбург, «где самая настоящая игра и есть».— ПСС, т. V, 311.
1868 год

Сентября начало н. ст. Письмо А. Г. Достоевской к H. M. Достоевскому из Веве, в котором она подробно рассказывает о смерти дочери Сони, о переживаниях мужа, о предполагаемом переезде из Швейцарии в Италию, о материальных трудностях и долгах, препятствующих их возвращению в Россию. О Ф.М.Достоевском пишет: «Федор Михайлович по целым дням без устали работает и ужасно измучился, здоровье его за границей несравненно лучше и припадки не бывают недель по шести, по семи. Живем мы с ним очень ладно, и я чрезвычайно счастлива, он такой добрый, прекрасный и любящий человек, что, право, невозможно его не любить и не быть с ним вечно счастливой» — ЛН т.86 стр. 412

Сентября до 15 н. ст.(?). Переезд Достоевских в Италию, в Милан, через горы Симплон. Ф.М. Достоевский позднее описал этот переезд С. А. Ивановой «Мы переехали теперь в Италию, через Симплон (самое пылкое воображение не представит себе, что это за живописная горная дорога (через Симплон)) и поселились в Милане, ибо дальше ехать не имели денежных средств (я столько забрал в 1 1/2 года в „Русском вестнике", что теперь всеми силами стараюсь об уплате )» — ППС т. ХХѴІІІ2, 318

Сентября 3 (15) и далее. Записи к третьей и четвертой частям романа «Идиот»: «Ипполит — главная ось всего романа...» и «Аглая и Князь», в которых делается попытка «сосредоточить (...) всю интригу» на Ипполите, а также набросок «Князь и Аглая» (возможно, внесенный позднее) с разработкой диалога Князя с Аглаей и Лизаветой Прокофьевной (в частности, для главы VIII третьей части). – ПСС, т. IX, 277-288.

Сентября 7 (19). Выходит № 8 (августовский) P[усского]B[естника] (см. объявление о выходе: М[осковские]Вед[омости]. 7 сентября. № 193) с главами I —III третьей части романа «Идиот».

Сентября середина н. ст. Достоевские знакомятся с достопримечательностями архитектуры и панорамой города.

Сентября 13 (25). В С[анкт]П[етер]б[ургских]Вед[омостях] (№ 250) опубликована третья статья В. П. Буренина «Журналистика», под псевдонимом «Z» в которой критически анализируется вторая часть «Идиота» и высказывается мысль о том, что изображенные в романе представители молодого поколения — «суть чистейшие плоды субъективной фантазии романиста».

Сентября 17 (29). Письмо А. Н. Майкова к Ф.М. Достоевскому. Извещает о предполагаемом издании нового журнала 3[аря] (издатель — В. В. Кашпирев, редактор — Н. Н. Страхов). Приглашает Ф.М. Достоевского участвовать в 3[аре] , назвав в числе будущих авторов журнала Н. С. Кохановскую, А. Ф. Писемского, А. А. Фета, Л. Н. Толстого и др. Сообщает о предстоящей публикации в 3[аре] цикла статей Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» и романа Писемского «Люди сороковых годов». Отрицательно отзывается о «Медвежьей охоте» Некрасова. Упоминает о «самомерзейшем романе немецко-французского изделья» П. Гримма. Хвалит книгу Ю. Ф. Самарина «Окраины России», охарактеризовав ее как «плод народного русского самосознанья» (ср. отзыв Достоевского об этой книге: ПСС, т. XXIV, 181). В связи с эпопеей Толстого «Война и мир» приветствует появление исторических романов и видит «в успехе их — успех русского дела». О себе сообщает, что работает над поэмой «Три смерти» и поэтическим переводом «Слова о полку Игореве». Об «Идиоте» пишет: «...читаю с жадностью; видны местами живые нитки, для того, чтобы свести лица, но когда сойдут — то уж держите человека за горло». — Майков. Письма к Достоевскому. С. 70 — 72.

Сентябрь н. ст. Письмо Ф.М. Достоевского к Э. Ф. Достоевской (не сохр.), содержащее просьбу сходить к И. М. Алонкину, чтобы посоветоваться, как послать ему вексель из-за границы (о желательности чего она сообщала Достоевскому 19 (31) августа). Ф.М. Достоевский позднее напоминает ей об этом в связи с невыполнением этого пожелания и потерей петербургской квартиры.— ПСС, т. ХХVIII2 , 534. Список. № 245.

Сентября 20 (октября 2). Умер писатель и общественный деятель Е. П. Ковалевский. А. Н. Майков в связи с этим писал Ф.М. Достоевскому: «Очень жаль этой потери; конечно, не для Литер(атурного) фонда только, но по влиянию его на нашу славянскую и азиатскую политику, по влиянию на общественные высокие сферы, где он сильно ратовал в прояснении русской идеи...» (Майков. Письма к Достоевскому. С. 73). Ф.М. Достоевский откликнулся на это сообщение: «Мне жаль Ковалевского — добрый и полезнейший был человек, — так полезен, что, может быть, только по смерти его это совершенно почувствуется».— ПСС, т. ХХѴІІІ2 , 325.

Сентября 22 (октября 4). Записи к «Идиоту»: «Идея <…> 3-я часть (продолжение). Ипполит. Свидание с Аглаей. Письма <…>. Затем 4-я часть, в которой: Аглая требует от него любви Н(астасье) Ф(илипповне)...» и «2-я половина 4-й части» , где впервые обозначилась конечная сцена «Рогожин и Князь у трупа. Final» с пометой: «Недурно».— ПСС, т. IX, 282 — 283.
Достоевский отвечает на письмо (не сохр ) П. А. Исаева (см Августа 19 (31)) Обещает пасынку денежную помощь, советует ему найти постоянное место работы и «удержаться» на нем — ПСС, т. ХХѴІІІ2, 316 — 317

Сентября 24 (октября 6). Заметки к «Идиоту» «Вопрос Лебедева "Есть ли Бог?" и "на всякий случай" Рог(ожин) идет к Ипполиту за Богом» — ПСС, т. IX, 283

Сентября 30 (октября 12). Ответ А. H. Майкова на письмо Ф.М. Достоевского от 21 июля (2 августа). Советует Ф.М. Достоевскому встретиться с живущим в Венеции В. И.Ламанским, чтобы было с кем «душу отвести» Сообщает, что H. H. Страхов надеется на участие Ф.М. Достоевского в 3[аре]. По поводу «Идиота» пишет: «Да что Вы так беспокоитесь насчет своего романа"? Уж одно, что он очень интересен, заставляет его публику читать. Прозреваемая мною мысль великолепна. Да ведь и не кончен еще, нельзя сказать положительного приговора окончательно. Отзывы разные, главный упрек в фантастичности лиц, даже один господин говорил, что "эдаких дач нет в Павловске", он все обошел нарочно. Но дело все-таки в том, что его читают, — так что и тут особенно тревожиться Вам нечего». Извещает Ф.М. Достоевского о «литературных новостях»: выходе в свет «Записок» H. H. Муравьева «Турция и Египет в 1832 и 1833 годах» (М, 1868 Т. 1—4) и «Сочинений» А. Ф. Гильфердинга (СПб, 1868 Т. 1—2), которые находит «очень любопытными» — Майков. Письма к Достоевскому. С. 72—74

Октября 3 (15). Заметки к четвертой части «Идиота» (дата повторяется четырежды) «NB1 Аглая нарочно делает сцену с Н(астасьей) Ф(илипповной) », «NB2 Сцена во храме выставляет всего Князя », «NB3 Необходимая сцена после бегства Н(астасьи) Ф(илипповны) из-под венца. Сцена с детьми… » и «NB4 На все время» - ПСС, т. IX, 283-284

Октября 11 (23).Выходит № 9 (сентябрьский) P[усского]B[естника] (см. объявление о выходе М[осковских] Вед[омостей]. 11 октября № 219) с главами IV —VI части третьей романа «Идиот»

В этой же книжке P[усского]B[естника] опубликована статья Г. де Молинари «Всемирная выставка 1867 года» с изложением предисловия M. Шевалье к 13-томному Собранию докладов на этой выставке, посвященному успеху «машин» и науки, раздвигающих «силы человека». Об отражении этой публикации (со ссылкой на Шевалье) в подготовительных набросках к «Идиоту» см. ПСС, т. IX, 284, 468-469

Октября после 11 (23). Записи ко второй половине четвертой части «Идиота» «После венца» и «Из главного», со «сценой (во храме) в день брака». «После венца» и бегства Настасьи Филипповны планируются вечер с гостями у Князя и его речь «об образовании, самосознании» и «машинном производстве».— ПСС, т. IX, 284 — 285, 468-469.

Сентябрь — октября первая половина. И.М. Алонкин посылает Ф.М. Достоевскому уведомление (не сохр.) о том, что в виду большой денежной задолженности не может более оставлять за ним квартиру.— ПСС, т. ХХѴІІІ2 , 325. Письмо Э.Ф. Достоевской к Ф.М. Достоевскому (не сохр.) с сообщением об отказе Алонкиным им от квартиры, и о необходимости искать новую.— Там же.

Сентябрь — октябрь н. ст. Ф.М. Достоевский совместно с женой сочиняет шуточный экспромт «Вся в слезах негодованья...», который А.Г. Достоевская записывает в своем Женевском дневнике с пометой на полях: «Милан». — ПСС, т. XXVII, 28, 456.

Октября 26 (ноября 7). Наброски к последней (XI) главе четвертой части «Идиота», с разработкой диалога Мышкина и Рогожина на матрасе у тела убитой Настасьи Филипповны. — ПСС, т. IX, 285 — 287. Ответное письмо Ф.М. Достоевского на письма А.Н. Майкова от 17 и 30 сентября. Сообщает, что «вот уж год почти» как он пишет «по 3 1/2 листа каждый месяц» (и «это тяжело»); что успеет напечатать «только половину» четвертой части «Идиота», тогда как, по его признанию, эта последняя часть («большая, 12 листов») — «весь расчет» его и «вся надежда» его («никогда еще в моей литературной жизни не было у меня ни одной поэтической мысли лучше и богаче, чем та, которая выяснилась теперь у меня для 4-й части, в подробнейшем плане»). Рассказывает о своей жизни в Милане, сожалеет, что не может в ближайшее время вернуться на родину, выражает пожелание, чтобы журнал 3[аря] «был непременно русского духа (…) хотя, положим, и не чисто славянофильский» и поставил бы себя независимо в литературном мире. Пишет, что книгой П. Гримма «взбешен ужасно» , но хочет посоветоваться в русском консульстве, как «поступить с тактом», выражает беспокойство о П. А. Исаеве и семействе Э. Ф. Достоевской — ПСС, т. ХХVIII2, 320 — 325

Письмо Ф.М. Достоевского к M.H. Каткову (не сохр.). Уведомляет, что окончание четвертой части «Идиота» не поспеет к декабрьской книжке P[усского]B[естника] и его «придется напечатать в виде приложения подписчикам в будущем году». Выражает готовность возместить редакции убыток, отказавшись от денег за последние «6 листов» — ПСС, т. ХХVІІІ(2), 534 Список. № 224 Ф.М. Достоевский в письме к С. А. Ивановой сообщает, что запаздывает с «Идиотом»: начал писать самую большую 4-ю часть романа, вследствие чего не успеет дослать до конца года «листов б», и редакция P[усского]B[есника]. должна будет «додавать» их «в особом приложении». По мнению писателя, «4-я часть и окончание ее — самое главное» в его романе и что если б печатанье «Идиота» было закончено в декабре, «то роман, выиграв этой развязкой, имел бы эффект на книгопродавцев», и, запродав второе издание, можно бы было вернуться в Россию. Предполагает «в конце ноября» переправиться во Флоренцию, ибо там есть русские газеты и жизнь может быть дешевле», извещает о приглашении сотрудничать в журнале Кашпирева 3[аря], советует племяннице прочесть в сентябрьской книге P[усского]B[естника] статью «Съезд британских естествоиспытателей» (с изложением ряда докладов о взаимоотношениях между наукой и религией) — ПСС, т. ХХVIIІ2 , 317-319

Октября 28 (ноября 9). Ответ Ф.М. Достоевского на письмо Э.Ф. Достоевской от сентября — первой половины октября. Сожалеет, что невестка не может более пользоваться квартирой у Алонкина, выражает сомнение в том, что она сможет получить «воспомоществование от правительства». Надежду на возвращение домой связывает с получением гонорара за роман «Идиот» и уплатой основной части долгов, обещает ей и Паше помочь «при первых средствах» - ПСС, т. ХХVІІІ2, 325 — 326

Октября 30 (ноября 11). Запись к «Идиоту» с детализацией «Сцены двух соперниц» для главы VIII четвертой части – ПСС, т. IX, 287-288

Ноября 10 (22). К.И. Бабиков обращается к H.H. Страхову с письмом в связи с предстоящим изданием 3[ари] и выраженной Д.В. Аверкиевым готовностью редакции будущего журнала «перекупить» не полученную им статью Достоевского «Знакомство мое с Белинским», за которую он (Бабиков) выдал Достоевскому «почти два года назад <…>вперед деньги». Одновременно он высылает Страхову письмо к Ф.М. Достоевскому, в котором предлагает ему воспользоваться «соглашением» с 3[арёй] («это будет лучшее средство для устранения всяческих недоразумений») или же вернуть взятые ранее деньги Письмо это Ф.М. Достоевскому Страхов, по-видимому, не переслал, так как оно сохранилось в личном архиве последнего — ЛН. Т. 86, С. 413

Ноября 12 (24). Выходит № 10 (октябрьский) P[усского]Bестника[] (см. объявление о выходе: М[осковские]Вед[омости]. 12 ноября. № 245) с окончанием третьей части, главами VII —X романа «Идиот».

Ноября 13 (25). Из Москвы редакция P[усского]B[естника] препровождает Достоевскому вексель на 1029 фр. на дом бр. Ротшильдов в Париж.— ГБЛ1. Ф. 93.II.8.20.

Ноября 22 (декабря 4). Ответ А.Н. Майкова на письмо Ф.М. Достоевского от 26 октября (7 ноября). Майков противопоставляет «русское направление» («исповедание коренных основ русской жизни, силы, целостности и величия России») «конституционным фантазиям западников», «польским нигилистическим направлениям» и «герценистам». Характеризует свои беседы со Страховым как диалог, являющийся «дружным исканием истины соединенными силами». Сообщает, что 3[аря] , «кажется, идет на лад». По поводу романа Писемского «Люди сороковых годов» замечает: «главное будет зависеть оттого — как же понять людей 40-х годов?» Упоминает о преобразовании С[ына]О[течества], о некрасовских О[течественных]З[аписках]. Советует достать 2-й том А.С. Хомякова — богословские сочинения (Прага, 1867). Извещает об определении П.А. Исаева в Канцелярию Министерства государственных имуществ к А.У. Порецкому.— Майков. Письма к Достоевскому. С. 74-76

Ноября 24—25 (декабря 6—7). Письмо H.Н. Страхова к Ф.М. Достоевскому. Извещает о предстоящем выходе 3[ари], об организационных трудностях издания. Характеризуя современные журналы, пишет, что О[тесественные] З[аписки] с Щедриным «плохи», а в данный момент «всего лучше идет» B[естник] E[вропы] «благодаря обилию статей по русской истории, русскому быту и пр.». Уведомляет, что «непременно» воспользуется «дозволением» Ф.М. Достоевского и выставит его имя в следующем объявлении 3[ари]; сообщает о намечающейся публикации в 3[аре] цикла статей Н.Я. Данилевского «Россия и Европа», о публичном чтении романа Писемского «Люди сороковых годов», слабого «по идее и по выполнению», но «по частям» прекрасного и занимательного.— Шестидесятые годы. С. 259 - 261.

1 ГБЛ - Российская государственная библиотека, бывшая Государственная библиотека СССР им. В.И.Ленина


Ноябрь — декабря первые числа н. ст. Достоевский знакомится с П[олярной] З[вездой] на 1869 г., вышедшей в ноябре н. ст. 1868 г. Герцен. T. XXIX. Кн. 2., С. 482.

В главе IV последней части «Идиота» Д. цитирует строки из третьей части незаконченной поэмы Н.П. Огарева «Юмор», опубликованной в этой книге альманаха; 6 (18) декабря эта глава была уже напечатана в P[усском] B[естнике]. — см.: ПСС, т. VIII, 419; т. IX, 456.

Декабря около 8 н. ст. Ольга Петрова, жена женевского священника, встречается в Женеве с А.Н. Сниткиной и М.Г. Сватковской (матерью и сестрой А.Г. Достоевской). — ИРЛИ. 29 934.

Декабря начало н. ст. Достоевские из Милана переезжают во Флоренцию.— см.: Достоевская А.Г. Воспоминания. С. 184; Материалы и исследования. Т. 5. С. 207; ПСС, т. ХХVІІІ2 , 334.

Декабря первая половина н. ст. Достоевские снимают квартиру и поселяются «вблизи Palazzo Pitti» по адресу: ViaGuicciordini, № 8, на втором этаже (т. е. третьем, по принятому в России счету). По описанию современного исследователя, «улица Гвиччардини находится на левом берегу Арно и ведет от понте Веккио (Старого моста) к дворцу Питти. Дом, в котором предположительно жили Достоевские, известен как дом "Фабриани"»; в соответствии со склонностью Д. «селиться в угловых зданиях» дом «выходит боковой стороной на узенькую, как щель, улочку, через которую переброшена арка», и декорирован «непременными во Флоренции зелеными ставнями-жалюзи». — Материалы и исследования. Т. 5. С. 207.

Декабря 1—11 (13—23). Возникновение замысла «огромного романа "Атеизм"», программу которого Ф.М. Достоевский излагает в письме к А.Н. Майкову от 11 (23) декабря: «...русский человек нашего общества, и в летах, не очень образованный, но и не необразованный, не без чинов,— вдруг, уже в летах, теряет веру в Бога. Всю жизнь он занимался одной только службой, из колеи не выходил и до 45 лет ничем не отличался. (Разгадка психологическая: глубокое чувство, человек и русский человек). Потеря веры в Бога действует на него колоссально <…>. Он шныряет по новым поколениям, по атеистам, по славянам и европейцам, по русским изуверам и пустынножителям, по священникам; сильно, между прочим, попадается на крючок иезуиту, пропагатору, поляку; спускается от него в глубину хлыстовщины — и под конец обретает и Христа и русскую землю, русского Христа и русского Бога».— ПСС, т. ХХVIII2, 329.

Декабря 5 (17). Ф.М. Достоевский регистрируется во флорентийской библиотеке (так называемом «Кабинете Вьёсё»). Сохранилась запись: «Оплачен 1 месяц пользования библиотекой». — Материалы и исследования. Т. 5. С. 207.

Декабря 6 (18). Выходит № 11 (ноябрьский) P[усского] B[естника] (см. объявление о выходе: М[осковские]Вед[омости]. 6 декабря. № 264) с главами IV —VI четвертой части романа «Идиот».

В этой же книжке P[усского] B[естника] опубликована статья П.С. Лебедева «Федор Петрович Гааз», которая должна была привлечь внимание Достоевского: Гааз для писателя всегда был символом нравственного прекрасного человека (см. планы «Преступления и наказания» и «Жития великого грешника»). В главе VI третьей части «Идиота» на примере доктора Гааза иллюстрируется мысль о значении «единичного добра» ПСС, т. VIII, 335 — 336, 450 — 451 и др.

Декабря 11 (23). Письмо Ф.М. Достоевского к M.Н. Каткову (не сохр.) с просьбой задержать декабрьскую книжку журнала, с тем чтобы в нее попало заключение «Идиота», которое он обещает доставить к 15 января, обязуясь высылать «постепенно каждые пять дней». Просит перевести в Петербург на имя А.Н. Майкова 100 р.— ПСС, т. ХХVІІІ2, 535. Список. № 246.

Ответ Ф.М. Достоевского на письмо А.Н. Майкова от 22 ноября. Выражает надежду, что декабрьская книжка P[усского] B[естника] запоздает и он успеет «написать и отослать 7 печатных листов в 4 недели». Предполагает, что читатели «Идиота» «будут несколько изумлены неожиданностью окончания, но, поразмыслив, конечно, согласятся, что так и следовало кончить». Сочувственно откликается на известие о том, что Н.Я. Данилевский «из фурьериста» обратился «к России», возлюбил «свою почву и сущность», и противопоставляет ему Тургенева, который «сделался немцем из русского писателя»; оспаривает предположение Ап. Григорьева о том, что «Белинский кончил бы славянофильством». Подробно рассказывает о задуманном им романе «Атеизм», требующем предварительного чтения «целой библиотеки атеистов, католиков, православных». На этот замысел Ф.М. Достоевский возлагает большие надежды: «для меня <…> написать этот последний роман, да хоть бы и умереть — весь выскажусь<…>. Ах, друг мой! Совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм — реальнее ихнего. <…>. Ихним реализмом — сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось». Сообщает также об имеющейся у него «идее одной довольно большой повести, листов в 12 печатных», «есть и еще одна мысль» (возможно, имеются в виду замыслы «Картузова» или будущего «Вечного мужа» и «План для рассказа в "Зарю"»). Делится с Майковым своими заботами о семье Э.Ф. Достоевской и легкомысленном поведении П.А. Исаева. С сочувствием, но в то же время и критически отзывается о стихотворении Майкова «У часовни».- ПСС, т. ХХVІІІ2 327-333.

Декабря 12 (24). Ответ Ф.М. Достоевского на письмо H.Н. Страхова от 24 — 25 ноября. Рассказывает о двухнедельном пребывании во Флоренции; вспоминает, как они вместе со Страховым провели в ней во время его летнего путешествия 1862 г. пять дней «недурно». О современной русской литературе пишет: «...по-моему, если иссякло свое, настоящее русское и оригинальное слово, то и прекратилась, нет гения впереди — стало быть, прекратилась. Со смертию Гоголя она прекратилась. Мне хочется поскорее своего. Вы очень уважаете Льва Толстого <...> я согласен, что тут есть и свое, да мало. А впрочем, он, из всех нас, по моему мнению, успел сказать наиболее своего и потому стоит, чтоб поговорить о нем». С сочувствием откликается на сообщение о статьях Н.Я. Данилевского. Об общем направлении 3[ари] пишет: «Итак, наше направление и наша общая работа — не умерли. "Время" и "Эпоха" все-таки принесли плоды — и новое дело нашлось вынужденным начать с того, на чем мы остановились. Это слишком отрадно»; рекомендует «пустить» в журнале статью о литературном значении Ап. Григорьева; просит выслать ему 3[арю]. — ПСС, т. ХХVІІІ2 , 333-335 .

Декабря 14 (26), 20 (января 1) и 25 (января 6). В объявлениях о выходе 3[ари] и Г[олоса] (№ 345, 351) и М[осковских]Вед[омостей] (№ 271) среди будущих участников назван Достоевский.

Декабрь н. ст. Знакомство Достоевских с городом. Вместес Анной Григорьевной осматривают церкви, музеи, дворцы. —ПСС, т. ХХVІІІ2, 333.

Декабря вторая половина н. ст. Сопроводительное письмо Достоевского в редакцию P[усского] B[естника] (или к M. Н. Каткову лично) (не сохр.) при отсылке (по письменной договоренности) очередных глав четвертой части «Идиота».- ПСС, т. ХХVІІІ2, 535. Список. № 247.

Декабря 21 (1869. Января 2). Вышла в свет и «поступила в продажу только что отпечатанная» ч. 9 «Сочинений» Д. И. Писарева (СПб., 1868; см. объявление о выходе: Г[олос]. 1868. 21 ноября (2 января 1869). № 352) со статьей «Борьба за жизнь» (в 2 частях), посвященной «Преступлению и наказанию» (авторское название статьи было восстановлено по рукописи).
Том этот был приобретен Д. и сохранился в его библиотеке.

1867, не ранее конца августа н. ст.—1868. Декабрь н. ст. Письмо Ф.М. Достоевского к А.Е. Ризенкампфу (не сохр.— см.: ПСС, т. ХХVIII2 , 532. Список. № 231), о котором последний упоминает в письме к А. М. Достоевскому от 16 февраля 1881 г.: «В 1867 году Федор Михайлович писал мне о своем путешествии в Германию, Францию, Италию». - ЛН. Т. 86. С. 550.
1869 год

Января 1 (13).

Выходит № 1 B[естника] E[вропы] (см. объявление о выходе Г[олос] 1(13) января № 1) с первой частью романа Гончарова «Обрыв». О своем отрицательном отношении к напечатанной части романа H.H. Страхов сообщил Ф.М. Достоевскому, а Ф.М. Достоевский в ответном письме (см. Февраля 26 (марта 10)) солидаризировался с ним, ссылаясь на более ранние публикации начальных глав «Обрыва» (С[овременник]. 1860 № 2 и О[течественные ]З[аписки]. 1861 № 1)

Января около 6 (18). Письмо Ф.М. Достоевского к О. и А.К. Петровым (не сохр.) с просьбой о высылке денег, сообщениями о завершающейся в P[усском] B[естике] публикации «Идиота» и предстоящем появлении журнала 3[аря]. — ПСС, т. XXIX1, 551. Список. № 248.

Января 8 (20) Ответ О. Петровой на письмо Ф.М. Достоевского около 6 (18) января из Женевы. Извещает, что посылает Достоевскому 200 франков; просит сохранить для нее P[усский] B[естник] за 1868 г.; приветствует выход 3[ари], «почти все сотрудники» которой ее «добрые знакомые»; сообщает, что с Достоевским «хотят ужасно познакомиться ее друзья П.Д. и О.А. Голохвастовы.» - ИРЛИ. № 29 934.

Января около 20 н. ст. Письмо Ф.М. Достоевского к M.Н. Каткову или в редакцию P[усского] B[естника] (не сохр.) с уведомлением о «крайнем (...) положении» и просьбой ускорить очередную высылку денег.- ПСС, т. XXIX1, С. 551. Список. № 249.

Января 9 (21). Выходит № 12 (декабрьский) P[усского] B[естника] (см. объявление о выходе: М[осковские] Вед[омости]. 9 января. № 6) с главами V —VII четвертой части романа «Идиот».

К объявлению редакция журнала присоединила извещение «Последние листы этой книжки, которые будут заключать в себе окончание романа "Идиот", будут в непродолжительном времени особо разосланы подписчикам "Русского вестника" 1868 года, так как автор, находясь за границей, замедлил доставкой рукописи»

Января начало. Письмо С.А. Ивановой к Ф.М. Достоевскому (не сохр.). Сообщает сведения о родных (в частности, о музыкальных уроках М.А. Ивановой и Ф.М. Достоевского, племянника Достоевского, приезжавшего в Москву на Рождество).— ПСС, т. ХХІХ1, 9, 11, 12, 14.

Января 17 (29). Дата окончания «Идиота», проставленная под текстом романа в P[усском] B[естнике].

Января 18—20 (января 30 — февраля 1). Ф.М. Достоевский отсылает в редакцию P[усского] B[естника] последние две главы романа «Идиот».— ПСС, т. XXIX1, 10.

Января 21 (февраля 2). Ф.М. Достоевский возобновляет свой библиотечный абонемент в «Кабинете Вьёсё».— Материалы и исследования. Т 5. С. 207-208 .

По всей вероятности, именно в «Кабинете Вьёсе» Д. имел возможность брать сочинения Вольтера и Дидро, которые читал всю зиму — См. ПСС, т. XXIX1, 35

Э. Ф. Достоевская отправляет Достоевскому письмо (не сохр.), в котором спрашивает, нельзя ли «вместо неопределенных присылок» денег «устроить все это определенно и помесячно»; извещает о получении ею 40 р., а П.А. Исаевым, проживающим в это время у нее, 60 р. от А.Н. Майкова из суммы, присланной M.Н. Катковым; описывает свое тяжелое материальное положение.— ПСС, т. XXIX1, 13, 14.

Января 23 (февраля 4). Письмо Ф.М. Достоевского к Э.Ф. Достоевской. Сообщает, что «был занят окончанием романа день и ночь буквально»; «десять дней сильно болен»; упоминает, что в своих письмах к М. Н. Каткову и А.Н. Майкову просил их выслать деньги для нее и Паши; рассказывает о хлопотах А.Г. Достоевской и М.Г. Сватковской по поводу устройства на работу М.М. Достоевского (младшего); о собственных долгах, не позволяющих Достоевским вернуться в Петербург. — ПСС, т. XXIX1, 7 — 9.

Января 25 (февраля 6). Ответ Ф.М. Достоевского на письмо С.А. Ивановой (от начала января). Подробно рассказывает племяннице о своей жизни за границей, о тоске по родине, о работе над «Идиотом»: «...романом я не доволен; он не выразил и 10-й доли того, что я хотел выразить, хотя все-таки я от него не отрицаюсь и люблю мою неудавшуюся мысль до сих пор». Интересуется мнением о романе «читающей публики в России» и издателей P[усского] B[естника]. Рассказывает о замысле «огромного романа» «Атеизм»: «Это не обличение современных убеждений, это другое и — поэма настоящая <…>. Это поневоле должно завлечь читателя. Требует большого изучения предварительно. Два-три лица ужасно хорошо сложились у меня в голове, между прочим, католического энтузиаста священника <...>. Но написать его здесь нет возможности». «Другая же мысль», которой Ф.М. Достоевский делится с С.А. Ивановой,— это «ежегодная огромная, и полезная, и необходимая настольная для всех книга, листов в шестьдесят печатных <...> в большом количестве экземпляров <...> каждый год в январе месяце», причем «редакция должна быть с идеей, с большим изучением дела».— ПСС, т. XXIX, 9 — 13.

Февраля 12 (24). У Ф.М. Достоевского припадок, после которого он три дня «сам не свой».- ПСС, т. XXIX1, 14.

Февраля 14 (26). Ответ Достоевского на письмо Э.Ф. Достоевской от 21 января. Сообщает, что в настоящее время не имеет возможности оказывать систематическую материальную помощь ее семье и П.А. Исаеву. Откликается на сообщение о Мише, Феде и Кате Достоевских, а также высказывает пожелание, чтобы П. Исаев «укрепился на своем служебном месте и старался», так как лучшего начальника, чем Порецкий, «и вообразить себе нельзя...». — ПСС, т. ХХІХ, 13 — 14

Февраля первая половина. Письмо С.А. Ивановой к Ф.М. Достоевскому (не сохр.), содержащее сведения о родных Ф.М. Достоевского— В.М., С.А., М.А. и А.А. Ивановых, а также Ф.М. Достоевском (младшем). — ПСС, т. XXIX1, 23, 27-28.

Января конец — февраль н. ст. Ф.М. Достоевский, возможно, встречается с находившимся в это время во Флоренции В.И. Ламанским. Не исключено, что именно у него в период безденежья занимает 200 франков, о которых упоминает в письме к С.А. Ивановой от 8 (20) марта.- Достоевский. Письма. T. II. С. 448.

Февраля 26 (марта 10). Ответ Ф.М. Достоевского на письмо H.H. Страхова от 29, 31 января и 1 февраля. С сочувствием откликается на выход первой книжки 3[ари], расценивает журнал как явление отрадное и необходимое, так как в нем «есть мысль», «несмотря на все промахи и ошибки журнала, которые, кажется, будут». Положительно отзывается о критической деятельности Страхова последнего периода (цикл его статей «Бедность нашей литературы», первая статья о «Войне и мире» Л. Толстого), а также о романе А.Ф. Писемского «Люди сороковых годов» (последний Достоевский ставит выше «Райского» («Обрыва») Гончарова и повести Тургенева «Несчастная», которая «...черт знает что такое!»). Формулирует свой особый взгляд на действительность (в искусстве): «...то, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного <...>. Неужели фантастический мой "Идиот" не есть действительность, да еще самая обыденная! Да именно теперь-то и должны быть такие характеры в наших оторванных от земли слоях общества,— слоях, которые в действительности становятся фантастичными. Но нечего говорить! В романе много написано наскоро, много растянуто и не удалось, но кой-что и удалось. Я не за роман, я за идею мою стою». В связи с приглашением участвовать в 3[аре] просит Страхова переговорить с В.В. Кашпиревым о высылке ему аванса в 1000 р. и обещает «к 1 сентября нынешнего года <...> доставить в редакцию "Зари" повесть, то есть роман <...> величиною в „Бедных людей" или в 10 печатных листов <...>. Идея романа, — пишет он, — меня сильно увлекает» (возможно, речь идет о первоначальном замысле «Вечного мужа» — ПСС, т. XXIX1, 14 - 22.

Февраля 27 (марта 11). В.М. Иванова извещает А.М. Достоевского письмом о тяжелой болезни А.Ф. Куманиной. Просит его на случай «какого-нибудь несчастия» «поторопиться приездом в Москву». - ИРЛИ. Ф. 56. № 77.

Марта середина н. ст. Ф.М. Достоевский набрасывает подробный план для рассказа (в 3[аре]) (замысел остался неосуществленным). В числе персонажей замысла — воспитанница и племянник богатой барыни («мизантроп, но с подпольем»). Ф.М. Достоевский следующим образом определяет форму задуманного произведения: «Рассказ вроде пушкинского (краткий и без объяснений, психологически откровенный и простодушный)».— ПСС, т. IX, 115-119, 492-494

Марта 3, 8 (15, 20). Письмо А.Н. Майкова к Ф.М.Достоевскому. Извещает о выполнении поручения Ф.М. Достоевского — передаче части его гонорара Э.Ф. Достоевской и П.А. Исаеву. Сообщает, что редакция 3[ари] пока еще не может приобрести предложенную Ф.М.Достоевским повесть из-за недостатка денежных средств. Сочувственно откликается на статьи Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» и Н.Н. Страхова о Л.Н. Толстом. По поводу «Обрыва» Гончарова замечает, что «это ряд дуэтов», «тщательность разговоров доходит до скуки», но «есть черты очень хорошие». Критически отзывается о статье Н.И. Костомарова «Падение Польши» (B[естник] [Eвропы], № 2). Информирует о рассмотрении «дела» И. С. Аксакова по поводу запрещения журнала «Москва».- ГБЛ2. Ф. 93.II.6.43; Майков. Письма к Д. С. 76-77.

2 Российская государственная библиотека, бывшая Государственная библиотека СССР им. В.И.Ленина


Марта 6 (18). Выходит № 2 (февральский) P[усский] B[естник] (см. объявление о выходе: М[осковские] Вед[омости]. 6 марта. № 50), и одновременно с ним или незадолго до этого (см.: Апреля 6) подписчикам 1868 г. редакция начала рассылать приложение с главами VIII —XII (Заключением) четвертой части «Идиота».

Марта до 8 (20). Ф.М. Достоевский получает из редакции P[русского ]B[естника] в ответ на его просьбу (см.: Января около 20 н. ст.) деньги и письмо (не сохр.) «с большими извинениями, что не могли выслать раньше и что задержали их дела редакции и счеты и хлопоты в начале каждого года». – ПСС, т. XXIX1, 23.

Марта 8 (20). Ответ Ф.М.Достоевского на письмо С.А. Ивановой от первой половины февраля. Сообщает о материальных трудностях, о получении денег «вперед» от Каткова. Об «Идиоте» пишет: «...хотя многие ругают и хотя в нем много недостатков, но зато все читают с большим интересом». Делится с племянницей своими творческими планами; замечает, что писать за границей роман «Атеизм» невозможно: «Для этого мне нужно быть в России непременно, видеть, слышать и в русской жизни участвовать непосредственно»; упоминает о повести, которую он намеревается написать для 3[ари] «в четыре месяца». Отмечает, что в 3[аре] «совокупилось уже много новых сотрудников замечательных по направлению (глубоко русскому и национальному)» и особо выделяет Н.Я. Данилевского как «замечательнейшего человека», знакомого ему еще по кружку Петрашевского и бывшего тогда «социалистом в фурьеристом». — ПСС, т. XXIX1, 23 — 29.

Ответ H.Н. Страхова на письмо Ф.М. Достоевского от 26 февраля (10 марта). Извещает, что В.В. Кашпирев не в состоянии выполнить его просьбу об авансе в 1000 р. в счет будущей повести, но постарается это сделать в мае. Сообщает о высланной Ф.М.Достоевскому февральской книжке 3[ари] со своей статьей (второй) о Л.Н. Толстом, которая многими не была понята, так как он критик «не для массы».— Шестидесятые годы. С. 262 — 263.

Марта 18 (30). Ф.М. Достоевский отвечает H.H. Страхову на его письмо от 8 (20) марта. Сообщает, что полученный им № 2 3 произвел на него «чрезвычайно приятное впечатление», похвально отзывается о статье Страхова, посвященной «Войне и миру». «Статья же Данилевского,— замечает Ф.М. Достоевский, — в моих глазах, становится все более и более важною и капитальною <…> Она до того совпала с моими собственными выводами и убеждениями, что я даже изумляюсь, на иных страницах, сходству выводов <…>встречаю теперь почти то же самое, что я жаждал осуществить в будущем <…> сомневаюсь несколько, и со страхом, об окончательном выводе, я все еще не уверен, что Данилевский укажет в полной силе окончательную сущность русского призвания, которая состоит в разоблачении перед миром русского Христа, миру неведомого » Предлагает редакции 3[ари] прислать рассказ, «весьма небольшой, листа в 2 печатных, может быть, несколько более», к первому сентября. «Этот рассказ я еще думал написать четыре года назад, в год смерти брата, в ответ на слова Ап<оллона> Григорьева, похвалившего мои "Записки из подполья" и сказавшего мне тогда: "Ты в этом роде и пиши". Но это не "Записки из подполья", это совершенно другое по форме, хотя сущность — та же, моя всегдашняя сущность, если только Вы, Николай Николаевич, признаете и во мне, как у писателя, некоторую свою, особую сущность <…> Притом же много уже и записано (хотя еще ничего не написано)» - ПСС, т. XXIX2 , 29-33

Марта середина. Ответ С.А. Ивановой (не сохр.) на письмо Ф.М. Достоевского от 8 (20) марта. Рассказывает по просьбе Ф.М. Достоевского о своих переводах с английского, печатавшихся в P[усском] B[естнике], сообщает о предстоящей летней поездке Ивановых в Даровое и о предполагаемом переезде их по возвращении в Москву на новую квартиру — ПСС, т. XXIX1, 55

Марта 27 (апреля 8). Ответ H.H. Страхова на письмо Ф.М. Достоевского от 18 (30) марта. Сообщает, что выполнил денежные поручения Ф.М.Достоевского. Делится литературными новостями. Упоминает о труде H.Я. Данилевского «Россия и Европа». О «Войне и мире» Толстого отзывается, что это «чудо чудное». «Обрыв» Гончарова характеризует как «неистовое», «выдуманное сочинение», интересуется мнением Ф.М. Достоевского о «Фроле Скобееве» Д.В. Аверкиева. Сообщает о «студенческих беспорядках» в Петербурге. Просит сообщить заглавие будущей повести Ф.М. Достоевского, чтобы журнал заранее мог объявить о публикации. — Шестидесятые годы. С. 263.

Апреля начало н. ст. Письмо Ф.М. Достоевского к М.Г. Сватковской (не сохр.) с вложенной в него «рекомендательной запиской» к А.Ф. Базунову (не сохр. —ПСС, т. XXIX1, 551. Список. № 250, 251), в котором Ф.М. Достоевский обращается к ней с поручением предложить Базунову осуществить второе издание «Идиота». — ПСС, т. XXIX1, 43.

Апреля 6 (18). Ответ Ф.М. Достоевского на письмо Н.Н. Страхова от 27 марта. Просит Страхова способствовать, по возможности, ускорению отправки обещанных ему редакцией 175 р., а также выполнить ряд поручений, в частности прислать ему № 4 3[ари] , «Окраины России» Ю. Самарина, «Войну и мир» Толстого. Положительно оценивает статьи Страхова «Бедность русской литературы» и о Л. Н. Толстом (особенно первую), а также «Флора Скобеева» Д. В. Аверкиева. О последнем выражает намерение (оставшееся неосуществленным) написать письмо к Страхову для публикации в 3[аре]. «Не знаю, что выйдет из Аверкиева, но после "Капитанской дочки" я ничего не читал подобного <...>. Знаете ли, я убежден, что Добролюбов правее Григорьева в своем взгляде на Островского. Может быть, Островскому и действительно не приходило на ум всей идеи насчет Темного царства, но Добролюбов подсказал хорошо и попал на хорошую почву. У Аверкиева не знаю — найдется ли столько блеску в таланте и в фантазии, как у Островского, но изображение и дух этого изображения — безмерно выше. Никакого намерения. Предвзятого <...>. Беда, если его хватит только на одну комедию»,— заключает Ф.М. Достоевский. Упоминает, что «всю зиму читал» Вольтера и Руссо.— ПСС, т. XXIX1, 33 — 37

Выходит № 3 P[усского ]B[естника] (см. объявление о выходе: М[осковские] Вед[омости]. 6 апреля. № 76). К объявлению об этой книге журнала в М[осковские] Вед[омости] присоединено следующее извещение: «В течение последнего месяца гг. подписчикам на "Русский вестник" прошлого года были особо разосланы последние листы декабрьской книжки, заключающие окончание романа "Идиот"».

Апреля 12 (24). Ответ H.Н. Страхова на письмо Ф.М. Достоевского от 6 (18) апреля с сообщением, что деньги будут высланы не позже 16-го, и с отчетом о ходе выполнения данных ему Ф.М. Достоевским поручений. Извещает, что № 4 3[ари] сдается в цензуру 14 апреля.— Шестидесятые годы. С. 264.

Письмо А.Н.Майкова к Ф.М. Достоевскому. Отрицательно отзывается о С[анкт]П[етер]б[ургских] Вед[омостях]; извещает о запрете «Москвы» И.С. Аксакова: «Я не понимаю, правительство видит развитие нигилизма, само от него страдает. На что же оно надеется? Ведь у нигилистов есть хотя и глупый, но соблазнительный идеал. Идеал вытесняется только идеалом (...). У нас нигилистическому идеалу страшен только идеал живой, выработанный вековой жизнью русского народа». Осуждает «космополитическую» европейскую цивилизацию, ратуя за национальную «русскую» («как в Англии она английская»); сообщает о студенческих волнениях, о прокламациях П.Н. Ткачева, о «пасквиле» М.А. Антоновича и Ю.Г. Жуковского, направленном против Некрасова. Излагает замысел своего будущего «труда» — «русской истории в 10 или 12 рассказах для сельских и других первоначальных школ». — Майков. Письма к Достоевскому. С. 76 — 80

Апреля 29 (мая 11). Ответ Ф.М.Достоевского на письмо H.Н. Страхова от 12 (24) апреля. Сообщает, что не получил обещанных редакцией 3[ари] денег и находится в крайне стесненных материальных обстоятельствах. – ПСС, т. XXIX1, 37-38 .

Апрель н. ст. Отдельные наброски к неосуществленному замыслу («Картузов») с подзаголовками: «2) Капитан Картузов», «3) Картузов. Фон Картузов», сценами пребывания Картузова в Петербурге и толкования им полицмейстеру своих «стихов». — ПСС, т. XI, 39 — 43.

Мая первая половина н. ст. Достоевские, стесненные обстоятельствами и в надежде на скорый выезд из Флоренции, снимают новую, более дешевую квартиру.— ПСС, т. XXIX1, 43.

Апрель — мая начало. Письмо М.Н. Стоюниной к А.Г. Достоевской (не сохр.) с откликом на сообщение о предстоящих А.Г. Достоевской в сентябре родах, уговорами не откладывать «своего приезда в Петербург до осени», так как это лучше и для будущего ребенка, и для Федора Михайловича, которому «переход из хорошего климата в наш не будет так резок летом, как осенью». — ЛН. Т. 86. С. 414-415 .

Май 10 (22) — 14 (26). Ф.М. Достоевский получает «письмо с укорами» от Э.Ф. Достоевской (не сохр.). — ПСС, т. XXIX1, 44.

Мая 15 (27). Ф.М. Достоевский отвечает на письма А.Н. Майкова от 3 — 8 марта и 12 апреля. С сочувствием откликается на замысел Майкова в «ряде былин в стихах <...> воспроизвести, с любовью и с нашею мысли у с самого начала с русским взглядом,— всю русскую историю». Приводит сочиненное им «в уме» в параллель с замыслом Майкова содержание 3-й или 4-й былины о взятии Константинополя турками и женитьбе Иоанна III на Софии Палеолог; раскрывает перспективу последующего исторического повествования с расширением «круга русской будущности», «целого нового мира, которому суждено обновить христианство всеславянской православной идеей и внести в человечество новую мысль...», с «особенным хорошим словом» о Петре I, «до освобождения крестьян», кончая «фантастическими картинами будущего: России через два столетия, и рядом померкшей, истерзанной и оскотинившейся Европы, с ее цивилизацией». Пишет, что только в России он может осуществить свою «литературную мысль (роман, притчу об атеизме)», перед которой вся его «прежняя литературная карьера была только дрянь и введение» и которой он хочет посвятить «всю» свою «жизнь будущую». Просит узнать Майкова относительно переговоров с А. Ф. Базуновым о втором издании «Идиота». Сообщает, что «отчасти» в курсе общественной и литературной жизни России, так как систематически читает Г[олос], P[усский] B[естник] и 3[арю]. С похвалой отзывается о статьях «Россия и Европа» Данилевского и уже несколько менее восторженно («поосторожнее») о «Фроле Скобееве» Аверкиева.— ПСС, т. XXIX1, 38 — 46.

Мая вторая половина н. ст. Ф,М. Достоевский получает небольшой аванс из 3[ари] в счет будущей повести. — ПСС, т. XXIX1, 43.

Письмо в редакцию P[усский] B[естник] (не сохр.) с просьбой о высылке денег и обещанием своей большой работы с января будущего года.— ПСС, т. ХХІХ2 , 552. Список. № 252.

Во Флоренцию к Достоевским приезжает А.Н. Сниткина. Сообщив 15 (27) мая А.Н. Майкову, что А.Г. Достоевская «опять с надеждами», которые она «предполагает осуществить <...> к началу сентября». Ф.М. Достоевский упоминает: «С нами живет тоже теперь мать Анны Григорьевны, что при теперешнем ее положении необходимо».— ПСС, т. XXIX1, 42, 45-46 .

Ф.М. Достоевский отправляет уведомление Дрезденскому почтамту о сохранении поступающих в его адрес писем до его приезда или пересылке их во Флоренцию в случае его долгой задержки.— ПСС, т. XXIX1, 552. Список. № 253.

Июля 19 (31). Первая запись (с пометой «Флоренция») к неосуществленному замыслу «Атеизма» с проектом начала жизнеописания героя: «Детство. Дети и отцы, интрига, заговоры детей, поступление в пансион и проч.». — ПСС, т. IX, 125.

Июля 22 (августа 3). Ф.М.Достоевский с женой и А.Н. Сниткиной выезжают из Флоренции в Прагу, решив «по пути <...> отдыхать в нескольких городах». «На выезде», как отмечает Ф.М. Достоевский в дневнике, у него припадок. – ПСС, т. XXIX1, 50; т. XXVII, 100.

«Первый переезд» Достоевских был до Венеции, с остановкой в Болонье, где «поехали в тамошний музей посмотреть картину Рафаэля «Святая Цецилия».

Августа около 4—6н. ст. Двух-трехдневное пребывание Достоевских в Венеции, по поводу которого Ф.М. Достоевский в письме к H.Н. Страхову замечает: «Какая прелесть эта Венеция!». В памяти Ф.М. Достоевского остались «два дня» в Венеции, а впечатления от «собора S. Marc отразились в восклицании: «...удивительная вещь, несравненная!"».— ПСС, т. XXIX1, 57

Августа около 7—9 н. ст. Переезд из Венеции в Триест на пароходе («чрезвычайно бурный») и затем в Вену, где «остановились на два дня». Ф.М. Достоевский рассказывает впоследствии в письме к С. А. Ивановой: «...до Праги из Флоренции далеко больше 1000 верст (через Венецию, через море и Триест, — другой дороги нет), так, что я ужасно трусил за Аню; но один знаменитый флорентийский доктор, Занетти, осмотрев ее, сказал, что никакой опасности и что может ехать,— и сказал правду: путешествие обошлось отлично <...>. Понравилась нам и Вена; Вена решительно лучше Парижа». — ПСС, т. XXIX1, 57